Альбер Камю. «Посторонний»

Какое у вас впечатление? Словно тягостная, медлительная музыка Онегера; только это тягостное ощущение пустоты, ровной поверхности мироздания, тусклого света, в котором яркие вспышки солнца, которые бесят и сводят с ума…

Человек ничего не чувствует к матери, к друзьям, к жизни вообще; словно отбили все чувства. Он обычный человек, который так уязвим со своими простыми радостями и равнодушием ко всему — по сути, все мы такие равнодушные, такие посторонние, и что же сделать, чтобы стать друг другу ближе, чтобы пробудить в нас интерес хоть к чему-то? — или, похоронив своего бога, мы утеряли последние искры интереса к жизни?

Дежурные фразы, мягкие улыбки, ровные интонации. Посторонние скользят мимо картин, ничто не трогает никого… А мне что, надо, чтобы меня поняли? Чушь какая — да если уж на то пошло, я бы не смог даже высказать того, что хочу, и не знаю, что это такое и о чем я теперь вот думаю! Я сам себя не выражаю и не понимаю.

Мораль вынуждает их требовать от человека каких-то стандартов, этических норм. (Автор в этот период яростно выступал против смертной казни.) По сути, героя казнят потому, что он пил кофе над телом матери и переспал с девушкой после похорон. Для суда этого оказалось достаточно, чтобы перестать ему верить. Он нарушил неписаные нормы, по которым они (якобы) живут, не выдержал жары, потерялся в мире призраков…

Он предельно честен, и этого никто не может себе позволить. Честность раздражает и бесит прокурора и присяжных, ее никто не понимает. Мы давно научились скрываться полностью за дежурными фразами, мы живем в мире табу. И убиваем непокорных так же, как в древности.

Скука пронизывает текст. Ты не герой и не мыслитель, если не познал скуки. Если не познал, значит заставил дом мебелью, затушевал реальность, бытие. Заставил себя забыть, закрыть глаза на тот несомненный факт, что мы слабы и скучны, серы и пусты в сравнении с отблеском Сущего.

Да-да, Скука — самое божественное и самое благодатное состояние человека. Паскаль написал о скуке, которая вызывает все чувства… И он же написал: ”эти люди, лишенные веры и благодати…” и пр. о самозванцах на поприще духовном, однако что же делать, когда мы лишены благодати — замолчать и угаснуть навсегда? Что делать, если человечество, вся наша жить стала безблагодатной? Вот предпосылка христианского экзистенциализма.

Можно, конечно, сделать вид, что все происходящее вокруг страшно нас волнует и чего-то стоит, отвечать на все требования, суетиться и наполнить жизнь мелочами, однако это не решит коренной проблемы, напротив, заглушит ее и превратит тебя в пошляка. Вот в чем урок.

*

Все это наводит на мысль о предопределенности не только нашей судьбы, но и (естественным образом) наших идей, и нам только кажется, что мы развиваем те или эти идеи — на самом же деле развиваемся в их русле, заложенном и предопределенном нам. Камю — оптимист, а это совершенно не вяжется с идеей абсурда, который есть современная трагедия, и он все время пытается вывести на утверждение, что жить стоит и жизнь имеет смысл и цель — что невозможно для идеологии абсурда:

…боль отпускает и возвращается радость

— это просто лейтмотив его книг, а именно там писатель должен бы серьезно ощутить трагизм этой боли и радости, и всей нелепой жизни в эпоху геноцида. Но им, в страшную эпоху катастрофы, надо было снова поверить в жизнь, иначе и писать не стоило…

Или вот, люди, «достигшие вечера жизни», постигают смысл — все сходится, везде попытка свести концы и разрешить драму и остаться в выигрыше. А у меня все же впечатление, что серьезный писатель неизбежно скептик. Но как же тогда со смыслом и миссией искусства?

Другое мнение

Много громких слов. Он все взял на себя, но не потому что почувствовал себя уверенно и в истине, напротив, не осталось более ничего — голый остался, — вот и кричит громкие слова, пытаясь убедить себя и других, что в истине, на самом же деле потерял уклад, Бога, культуру, традиции, идеологию, и его дом захватили подонки, и тут он стал выдумывать теории, которые непременно должны оправдать его бунт и духовную власть, одной идеей объяснить все!

Это философское не прозрение — но безумие. Почитайте Камю, там в каждой строке торжество голого человека, и разве денди, наши «лишние человеки», радовались своему бунту, разве Пушкин или Байрон были столь пошлы, что с восторгом «стояли на обочине»!

Это отчасти похоже на поведение капризного дитяти, которому не дали игрушку — и не надо, буду сам по себе. Они чувствовали неразрешимость драмы — а Камю пытается ее разрешить, поставить точки, установить человека в нужную ему (и кажущуюся оптимальной) точку абсурда и свободы, и, говоря о боли как главном, эти буржуазные мыслители зовут к рациональному оправданию, оптимизму… Они слишком отравлены обществом и его моралью. Им далеко до Ницше, который ставит человека перед страшной дилеммой — как и все пророки.

Пьесы

Пьесы Камю ставят проблему одинокого сознания, они совершенно философские. Одинокий Калигула, в безумии уподобляющийся Богу и идущий до последнего тупика, как и убийца Марта — все это крик человека об утере Родины, личности, общности и пр. Экзистенциальные трагедии.

В «Недоразумении» Жан возвращается в родной дом, но его не узнали; человек не признает человека, нет общности, никто никого не знает и знать не желает — вот соль, и вся их жизнь стала строго регламентированным ритуалом, который, при отсутствии живых токов, смысла, поэзии, Бога, есть совершеннейший абсурд.

Попытки разрушить регламент ни к чему не приводят — убийство вершится строго по плану и приводит к катастрофе — гибели убийц, и последний призыв Марии к Богу приводит на сцену старика с его страшным и окончательным «Нет!»

Скепсис от логики, философский скепсис имеет свои законы и границы и должен быть иррационален, иначе вырождается.