Дж. Г. Байрон. «Дон Жуан». Песнь тринадцатая

1
Теперь серьезен стану я — пора!
Сегодня и на смех глядят серьезно.
Смех над пороком — глупая игра
И может вызвать гнев довольно грозный.
Грусть — арсенал высокого пера,
Хоть может надоесть… Пока не поздно,
Вооружусь серьезностию скромной,
Как древний храм коринфскою колонной.

2
Итак, приступим: леди Аделина
(Ее нормандский очень древний род,
Кто рыскает в готических руинах,
Без всякого сомнения, найдет)
Была знатна, была красива дивно,
Как признавал британский патриот,
Уверен, что блаженная страна
Умом и красотой начинена.

3
И я не стану спорить, нет — их вкус
Хорош. Притом, вот, например, цвет глаз;
Что краше: темный — светлый? — не берусь
Определить, и тут важна не масть.
Будь волос ее черен или рус,
Зависит все от нрава — без прикрас, —
Ведь для мужчины до тридцати лет
Неинтересных женщин в мире нет.

4
А после — возраст скучный и спокойный,
За тем углом ущербная луна;
Мы начинаем все ругать запойно
Иль хвалим, а, иначе, в лоне сна
Хиреют страсти; мудрости достойной
Мы пьем бокал и в зеркале сполна
Узрим морщины, глаз осенний дым…
Пора уже дать место молодым!

5
О, многие продлили бы свой срок,
Местами дорожа. Увы — химера!
Экватор их земной уже далек,
И лишь остались херес да мадера,
Чтоб бесконечный спуск усталых ног
Не утомил, — и многолюдье сквера,
Парламент, вечера пред очагами
И что еще? Копание с долгами…

6
А разве нет религии, реформ?
Войны и мира – и, конечно, нации!
Кто просветит ее, бедняжку, в шторм?
Еще есть много видов спекуляции,
Игрушки розни, что доставят корм,
Где нет любви (она – галлюцинация).
Вражда удержит дольше нас на сцене,
Любовь — в заботе, ненависть — от лени.

7
И все же, Джонсон, моралист известный,
Признался как-то, что «ему приятен
Всяк честно ненавидящий» — и честно
Изрек он это иль шутил некстати,
В тысячелетье рассуждений пресных
Идея глубока. Я ж — наблюдатель:
На роскошь и на нищету людскую
Подобно Мефистофелю гляжу я.

8
Но без чрезмерной злобы иль любви.
И если иногда мой громок кашель,
Прошу прощенья, ведь строфы мои
Так своевольны! Все пороки наши
Я вытравить желал бы из крови,
Все преступления — не наказавши,
Когда б Сервантес не сказал правдиво,
Куда ведут подобные порывы.

9
О, вот роман — печальнейший из всех,
И тем грустнее, что беспечно весел:
Его герой разил и зло, и грех,
Он бился за добро, за добродетель.
Сия награда — о, горчайший смех! —
Свела его с ума. Как грустно-светел
Тот образ, ведь, постигнув суть морали,
Коснетесь вы неистовой печали.

10
Униженным помочь и наказать
Бесстыдного синьора, одному
Противу всех подонков мира встать
И биться с игом — есть идеи, тьму
Борящие извечно; повторять
Мы любим их, как песни, потому,
Чтоб Славы не отдать врагам, заботам…
И сам Сократ был мудрости Кихотом.

11
Так рыцарство Испании навек
Сервантес стер улыбкою единой,
С тех пор герои редки там, утех
И праздников нам дороги картины
Красивые: любовь, веселье, смех —
Однако слава книги сквозь годины
Явила вред: и прежде, и теперь
Стране тяжелых стоила потерь.

12
Я снова за свое — забыв опять
О леди Аделине! Ведь такой
Красавицы опасней повстречать
Не мог Жуан; да, если жизнь — прибой,
Судьба нас ловит сетью (называть
Привыкли мы пустой каприз судьбой).
Кого они не ловят, эти снасти!
Ведь жизнь — загадка самой темной масти.

13
Историю рассказываю эту,
Не предрешая дела: Davus sum!
Средь самого изысканного света
Блистала Аделина: тонкий ум
И красота все лучшие сонеты
Исторгли у мужей и много дум
У дам молчащих — это тоже чудо…
Восторженны летели пересуды.

14
Она была чиста — аж клевета
Отчаялась: она любила мужа,
Что занимал высокие места
В советах и был джентльмен, к тому же.
Строг, хладен, как английская мечта, —
Хоть вспыхивал пожар средь этой стужи.
Он горд, надменен, а она чиста —
Конечно, их хвалили все уста.

15
И так уж получилось, что дела
Его с Жуаном сталкивали вечно:
Работа их в контакте тесном шла,
И, хоть высокомерен бесконечно,
Лорд полюбил российского посла,
Его талант и выдержку, сердечно
Ценя высокий дух — так, за делами,
Лорд Генри и Жуан звались друзьями.

16
Лорд Генри осторожен был всегда,
О людях устанавливая мненье:
Тут не терпел он скорого суда,
Но коль бывало принято решенье,
Он не менял его уж никогда:
Будь друг иль враг, уже ничье сомненье
Надменность не могло поколебать:
Он так решил — кто может тут менять?

17
И дружба, и вражда, и все каноны,
Хоть часто обоснованны вполне,
Не в силах, как персидские законы,
Предшествующий отменить. О, нет —
Не знал он этих приступов, резоны
Ломающих — все в дыме и огне! —
Он не был среди тех, что к моде падки
И пребывают в вечной лихорадке.

18
«Не в силах смертных ветреный успех,
Но ты добейся большего: забудь
О нем, Семпроний», — призываю всех:
Да будете спокойны, жизни суть
Не комкая для призрачных утех;
Коль давят, уступая мягко путь,
Без нервов — так наездник иль боксер
Выносливый выигрывает спор.

19
Лорд Генри наш начальствовать любил,
Как и любой иной, велик иль мал,
Издревле даже нищий находил —
Иль думал так — раба, что подчинял;
Ведь Гордость в одиночестве свой пыл
На нас же обращает, сей пиал
Спешим мы разделить, чтоб кто-нибудь
Помог бы груз до цели дотянуть.

20
Но лорда ранг, богатство и рожденье
Не отличали от Жуана; годы
Определило времени теченье,
А то, что он британец, — дар Природы,
Однако это было, нет сомненья,
Важнейшее отличье: слог свободы,
О коем лишь мечтает прочий мир.
Ведь Генри — говорун, палат кумир.

21
То были преимущества — и он,
Невинного конька сего седлая,
Считал, что как министр наделен
Неоценимым опытом, и, зная
Придворные секреты, и умен,
И патриот, и дипломат – сверкая
Достоинствами сими, что ж такого,
Коль так любил он поучать другого?

22
Он полюбил испанца за серьезность
И некую покорность обхожденья;
Хоть юный, не впадал Жуан в нервозность,
Противореча — как прося прощенья;
Он знал людей и допускал возможность
Излишней плодовитости растенья:
Когда зерно дает не первый плод,
Его ничто на свете не уймет.

23
Рассказывая Генри об Испании,
Константинополе и тех местах
Далеких, где он встретил испытания
И где людьми обычно правит страх,
Жуан умел внимать: и про катания
Верхом, и скачки — он ведь на рысях,
Как истый андалузец, всех красивей!
Конем он правит, как деспот Россией.

24
Так дружба эта крепла — на приемах,
Дипломатических обедах или
Иных местах — Жуан везде как дома,
Его в сем новом братстве возлюбили;
Он поражал талантами и, кроме
Того, в нем знатность явственную чтили:
Приятно нам талантов проявленье
Как дополнение происхожденья.

25
На Белой площади… Мужи, увы,
Чувствительны к названьям улиц, зная
Их образы в параграфах Молвы.
В зерно поэмы плевелы швыряя,
Тотчас все ищут средь ее канвы
Скандалы знаменитые; иная
Цель у меня. Я потому решил:
На Белой площади лорд Генри жил.

26
Конечно, есть еще одна причина
Для анонимных этих площадей:
Что ни сезон, то новая личина
Спадает: вновь-скандал, опять злодей
В семействе благородном! Я безвинно
Влететь могу в историю; целей
Пребуду, тут имен не называя,
Пока не отыскал земного рая.

27
Конечно, я б мог выбрать Пикадилли,
Но не хочу — хоть грежу наяву;
Да, пусть там никогда и не грешили,
Святыни не коснусь; не назову
Я места, где всегда пребудет в силе
Невинность сердца и родит молву
Благая добродетель — таковы…
Я потерял план Лондона, увы!

28
Итак, на Белой площади Жуан
С изящной помпой принят и с почетом;
Уж там блистал талантов караван:
Иные хоть прической или счетом
(Блистателен тут станет и болван)
А можно быть и просто модным мотом
Иль выделяться красотой наряда —
Да, господи, чего ж еще вам надо!

29
Сказал когда-то Соломон — иль он,
Иль за него мудрец теперь безвестный:
«Хранит от бед министров легион» —
И верно: ныне мудрость повсеместно
В сенатах иль под сению знамен
Являет ряд советников. Известно,
Лишь им благодаря из году в год
Счастливая Британия цветет.

30
«Хранят от бед» и не одни министры.
Когда идет о нежных играх речь
(Ведь добродетель засыпает быстро)
Круг ближних помогает честь сберечь.
Среди сухой травы опасна искра,
Средь многих скал корабль легче влечь,
И часто в безопасности супруга
Среди толпы кокеток ее круга.

31
Но Аделина вовсе не стремилась
К такому средству, в коем добродетель
Лишь зрела унизительную милость —
Высокий дух ее был благодетель,
Ведь трезво род людской она судила
И не была кокеткой, бог свидетель.
Она давно привыкла к восхищенью,
Привычка ж не способствует волненью.

32
Она являла вежливость и чести,
Вниманья удостаивала всех,
Будь то служанка, дама — капля лести,
Но не в обиду прочим, и успех
Дарила им, кого благие вести,
За дело или нет, взнесли наверх,
И возмещал сей славы треск и шум
Изысканный и утонченный ум.

33
Ведь столь печальна эта суета,
Так скучно средь взволнованной возни,
Когда бегут глаза, спешат уста
За тенью знаменитости. Они,
Марионетки славы, неспроста
Играют в балаган, но искони
За нимбом или лавровым венком
Что видно зачастую? Мрак с грехом.

34
Ну, был еще в изящной Аделине и
Патрицианской сдержанности лоск,
Не нарушавший некой тайной линии
Во всем — так мандарин средь южных роз
Застыл в плену томительного сплина и
Не ведает ни радости, ни слез:
Он равнодушен… Мы, я полагаю,
За этот стиль обязаны Китаю.

35
Гораций завещал: «Nil admirari» —
Искусство, дабы счастье обрести.
Искусники тут разные бывали,
Да невелик успех: хотя в пути
Бесстрастием они себя спасали,
Нет горя — но и счастья не найти!
Рожден энтузиазм большого света
Отсутствием морального запрета.

36
Она была отнюдь не холодна:
Вулкан /вот-вот, вульгарности — привет!/
Набит горящей лавою до дна
Под снегом… Продолжать? Наверно, нет.
Изъезжена метафора, она
Столь часто появляется на свет
В моих и прочих строках! Величавый
Вулкан давно без дыма и без лавы!

37
Я вас иной тропою поведу.
Прошу теперь: представьте на мгновенье
Искристое шампанское во льду:
Вот, брызнуло, и тотчас, свет, шипенье
Бесценных брызг — вы держите звезду! —
Сравнимо ли по силе их кипенье
С огромной спелой гроздью винограда —
Всем урожаем и лозы, и сада!

38
Тут смысл квинтэссенций. Иногда
Нектар, холодный с виду, заключает
Огонь, хотя мерцает, как вода, —
И обожжет! Поэт об этом знает,
И муза затвердила навсегда
Уроки той, что вечно воспевает.
Бесценен часто хладный сей народ,
Когда вам удалось взломать их лед.

39
О, тут Северо-Западный канал
В сияющую Индию сердец.
Как полюса никто не открывал
Из капитанов (истый молодец
Тут Парри: он преддверие уж взял),
Так джентльмены могут, наконец,
Здесь сесть на мель, особенно когда
Тот полюс — просто лед /т.е. вода/.

40
О, новички сей Женский океан
Пусть бороздят спокойно, пожилые
Пусть в порты удалятся, ураган
Минуя, быстро Время им седые
Выкидывает флаги, и роман
Печальный их — Fuimus, и лихие
Потоки жизни станут ручейки:
Грызущая подагра и зевки.

41
Так небо развлекается невинно,
Хоть несколько жестоко — ничего! —
Наш мир есть, в целом, милая картина,
Дай бог хоть за комфорт любить его.
И жуткая персидская доктрина,
По-своему, вмещает существо
Известных тех вопросов и сомнений,
Что мучали уж сотни поколений.

42
Зима прошла. Июль — ее конец.
(Начало — август) О, златое время
Форейтора: летает молодец
Дорогами, наезженными всеми;
Не признает почтовые юнец
Студент — и лишь отец, несущий бремя,
Заботится, чтоб лучший из сынов
Привез бы больше знаний, чем долгов.

43
Итак, в июле кончилась зима,
Возможно, позже — пусть хуле нет краю,
Пусть на моих плечах ошибок тьма,
Но этот факт я, просто, утверждаю:
Барометр есть точный и весьма:
Парламент! Радикалов уважаю.
Во всем ином он, может, и глупейший,
Но сессия — наш календарь важнейший.

44
Термометр на нуле — вперед, коляски!
Коробки, чемоданы, сундуки
Из Карлтона на Сохо в вечной тряске.
Где лошадей достать?! — и далеки
Заставы, пыль столбом, и будто маски,
Печальны кредиторы: ямщики
Увязывают лихо чемоданы,
У них ж длинны счета, пусты карманы.

45
Оставили и их, и их счета
До следующей сессии, точнее,
До греческих календ — вот, маята! —
Одной надеждой жить, да что ж скучнее?
Лишь тешит их известная мечта
О долгосрочном векселе, позднее
С доходом обновит его повеса —
Да утешенье мелкого обвеса.

46
Но это чепуха. Мой лорд летит
Вперед и леди рядом. Прочь от града!
«Эй, свежих лошадей!» — и все спешит —
Меняют, как сердца после обряда
Церковного; хозяин семенит,
Чреда мальчишек милостыне рада,
Благодеяньем кучер не забыт,
И по воде уж колесо шипит —

47
И камердинер в седлах, как влитой,
Великий джентльмен, а камер-леди
Сверкает, будто новый золотой,
Скромна, будто ничтожный мараведи,
Строка «Cosi viaggino…» или — ой,
Прошу прощенья за цитаты эти
На языках, но столько стран видать!..
/Чтобы цитировать и все ругать/

48
Да, в Лондоне конец зимы, а лето
В деревне на исходе, — ах, как жаль,
Когда земля в сверкание одета,
Надевши свою лучшую вуаль,
Быть в городе и слушать сплетни света
И глупые дебаты, ведь едва ль
Те патриоты помнят округ свой;
До сентября охоты никакой.

49
И кончена Тирада. Свет бежал:
Блистательные тысячи одни
Желали быть, хоть мир существовал
Для них; одни — то есть, среди родни;
И слуг парад, и гости — вечный бал
И стол: все ожидало, чтоб они
Вниманье обратили, все сияло,
И качеством количество тут стало.

50
Лорд Генри и супруга, как все пэры,
В деревню устремились, а точней —
В чудесный замок свой из древней эры
Готической, среди лесов, аллей;
Там предков склепы — славные примеры
Геройства и красы, — и тополей
Могучие ряды, как сам их род,
И все тут память милую несет.

51
Конечно же, абзац в газетах был
Об их отъезде: надо было свету,
Явивши любознательности пыл,
Узнать, и поскорее, новость эту,
Пока не высох шрифт, и сообщил
Столбец из «Монинг Пост»: «Отбыл на лето
Лорд Г. Амондевилл и леди А.
В свой загородный дом сего числа.

52
Хозяин знаменитый развлекать
Намерен в эти летние вакации
В старинном замке избранную знать,
Меж коими, согласно информации,
И герцог Д. готов гусей стрелять
И прочьи: англичане, иностранцы и
Средь них посланник русский очень знатный,
Сюда прибывший с миссией приватной».

53
Так говорила «Монинг Пост». Ее
Хотя один подвергнет ли сомненью?
Мы дарим им доверие свое,
Все более теряя разуменье.
Итак, испанец русский, как копье —
Луч солнца, ловит славу; что ж, в теченье
Войны последней званые обеды
Все были знамениты, как победы.

54
Вот, например: «В четверг был дан обед,
Там были пэры А-Б-С и лорды…» —
По именам весь перечислен свет
Как победители, так громко, гордо,
А ниже — о, до тех и дела нет —
В колонке той же: «Полк сражался твердо
Известный у Фалмута. Новость эта
Печальна. Кто убит, см. «Газета»…

55
Нормандское аббатство – монастырь
Довольно древний, и сюда спешила
Блестящая чета. Немного вширь
Дом перестроен: готика вместила,
Как водится, и боле поздний стиль;
Дом находился низко — так решила
Община: чтобы холм был за спиной
И не мешал молитве их дневной.

56
Дом высится средь сладостной долины,
Лес подошел давно к его стенам,
Дубы листвою укрывали спины
От молнии и летом, по утрам
Частенько тут хранили исполины
Пятнистых редких вепрей — по тропам
Рогатые олени шли напиться
К ручью, что тут звенел, как будто птица.

57
Пред домом лорда озеро мерцало
Прозрачной глубиной своей, река,
Журча струями свежими, втекала
В покой дремотной глади; свысока
Взирал на это филин; застывала
На водной глади, нежна и легка,
Вдруг пара лебедей — там лес сбегал
И в воду отражение ронял…

58
Поток в лесу терялся искропенный:
Там, в чаще, укрощенный, как дитя,
Он затихал, и ручеек смиренный
Сиял, катяся мягко и светя,
Среди дубрав неясно устремленный,
То в мох скрываясь, то опять блестя,
Тут голубея — там, как роз букет,
Перенимая тотчас неба цвет.

59
Дом, готики изящный корифей,
Застыл с античной церковью в долине;
Когда-то ряд старинных флигелей
Стоял вокруг — увы, их нету ныне,
Однако замок сам и из камней
Исторг бы восхищенье — как святыня,
За аркой возвышаясь и храня
Следы столетий, бури и огня.

60
В высоких нишах дюжина святых
Увековеченные в камне плыли,
Но пали в вихрях схваток боевых,
Когда был свергнут Чарльз; расскажут были,
Что каждый дом был крепость в войнах сих,
Где славой себя рыцари покрыли
Галантные, спеша того прославить,
Кто ни отречься не умел, ни править.

61
И только в верхней нише одиноко
С божественным младенцем на руках
Мадонна воспарила, волей рока
Оставшись, когда все тут стало прах,
И вся земля, и лес, и синь потока
Казались освященными. В словах
Есть суеверье?.. Но предмет святой
Нас возвышает силою благой.

62
Огромное церковное окно,
Свидетель месс и служб (тут серафимы
Конечно, пролетали) лишено
Двух стекол витража: тут ветер мимо,
Крича тоскливо, мчится часто – но
И соловей в ночи необозримой
Поет, хоть песню страстную, увы,
Погасит тотчас резкий крик совы.

63
Однако только полная луна
Все в серебре утопит, странный звук
Тут слышится, и кажется, стена
Поет с поющим небом — тает, вдруг,
Он, пролетев сквозь арку, и слышна
Чреда негромких эхо… Снова круг
Свершает ветр, и звуки водопада
Дробятся среди стен старинных сада.

64
Иные появляются тотчас —
Возможно, форма стен тому причина
/В Египте поражает звуком вас
Вдруг статуя Мемнона-исполина/,
Над кронами дерев сей тихий глас
Летит и мягко гаснет средь руины;
Откуда он, не ведаю, но сам
Свидетелем был этим голосам…

65
Среди двора готический фонтан
Играл, весьма затейливо украшен:
Тут маски свой творили балаган:
Святой иль черт, внезапной миной страшен;
Летели изо ртов струи; тиран
Уравнян тут с рабом; в гранитной чаше
Искрились пузыри у водомета,
Пусты, как наша слава и забота.

66
Сам дом хранил тот монастырский вид
Чарующий, который чужд веселья.
Он был широк, вместителен, но скит
Мерещился в ином углу иль келья.
Тут холл был старой трапезной, гранит
Часовню сокрывал, но, без сомненья,
Все прочее уж изменилось так,
Что монастырь стал светский особняк.

67
Огромны холлы, коридоры пусты
И, не совсем уместны иногда,
Изящные творения искусства,
Случайные для строгого суда,
Однако поражало в целом чувство
Ничтожное в отдельности — о, да,
Мы статую колосса зрим вне моды
И вне пропорций остальной природы.

68
Железных лордов прошлого сменяли
На стенах лики шелковых вельмож
Дородных, в орденах, — они сияли,
И ряд цветущих леди был хорош:
Там бесконечны локоны спадали
И бриллианты — у седых святош
В изысканных и непомерных платьях
С намеками на род и на занятья.

69
Там были судьи в белых горностаях:
У жертв их подбородки — вот беда —
Не вызывали мысли, что, листая
Дела, они зрят истину всегда,
Направо взор кидая, — и пустая
Епископа улыбка, борода
Министра-судии, что, быв у дел,
В Писания вовеки не глядел.

70
И генералы в непомерных латах
Из тех времен, что славили вожди,
И Мальборо соратники, прелаты,
Десяток мелких лордов – мелюзги
С ключами или воротом крылатым
И редко на коне; как средь пурги,
Стоял нахмурясь пылкий патриот,
Не получивший место и доход.

71
Однако, дабы ваш усталый взор
Отвлечь от ряда сей наследной славы,
Являлся Сальваторе иль синьор
Вечелио, иль Дольче величавый;
Тут мальчики Альбано длили спор,
И у Верне кипело море лавой,
И Спаньолетто кистию святой
Воздвиг священных мучеников строй.

72
Пейзаж Лоррена мягко чаровал,
Рембрандт равнял тут мудро мрак со светом,
И хмурый Караваджо восставал
Как бронзою литой — грустя при этом, —
И Тенерс! — тешил взор, как ни был мал,
Приятной сценой, теплотой привета:
О, господи! Стою у полотна,
Как немец с кружкой рейнского вина!

73
Читатель! Даром редкостным владея
Читать и понимать, что ты прочел,
Мы оба — об одном с тобой радея, —
Должны избегнуть следующих зол:
Во-первых, все — с начала /нет труднее
Задачи/ и не прыгай, как козел;
И, в-третьих, не читай с конца, мой друг,
Началом завершая славный круг.

74
Ты был со мной на диво терпелив
Сейчас, ведь я без совести, без меры
Скакал, перечисляя горы див, —
Феб меня вывел в аукционеры!
Однако всяк поэт, покуда жив,
Таков: перечислял Гомер галеры…
Но надо стать скромней, я понимаю:
От описанья спален избавляю.

75
Поспела осень — с ней поспел прием
Обещанный. Ах, осени плоды!
В поместье оживление во всем,
Уж скачет верховой — знаток езды,
Охотник за трофеями бегом
Уж устремился вестником беды
Особам хищным. Верные патроны!
Там браконьеры? — есть на них законы.

76
Хоть Англия не знает винограда,
Феерий Вакха, песен и венков,
Когда, невыразимая отрада,
Мерцает в грозди солнце, — знатоков
Утешит как нежданная награда
Кларета блеск, мадеры чистый зов.
Зачем в мечтах томиться безотрадных?
Ведь погреб — самый лучший виноградник.

77
Хотя в английской осени и нет
Той мягкости, покоя увяданья,
Вплетенных в южной осени букет, —
Там дух весны царит, не содроганье
Пред стужею грядущей, — ярок цвет
Ее лесов и зрелое мерцанье
Плодов нас тешит; много развлечений
В домах под треск камина в час вечерний.

78
Собранье благородное гостей
Являло — я даю лишь пол и званье, —
И герцогиню Фиц-Фолк, леди Крэй,
И леди Сциллу, Бьюри, мисс Ша’Танье,
Мисс Бомбазин, мисс Блеск и мисс Мистей,
И миссис Рэбби /в банке — состоянье!/,
Достойну миссис Слип, вот взор ребенка:
Овца играла белого ягненка.

79
Там был Пароль, законовед пузат,
Что вел бои в буфете и сенате,
Но если тут был стол, а не сенат,
Мог поболтать блаженно на закате;
И юный бард Рифмач дарил вам взгляд,
Сиявший, как звезда, видны в Палате
И лорд Пьер Мот, надежды подающий,
И сэр Джон Боттл, очень много пьющий.

80
И герцог Блеск, — он герцог был такой,
«До кончиков ногтей», и многи пэры-
Как Шарлеман, — ушами, головой,
Осанкою, и платье, и манеры —
То были пэры и никто другой;
И шесть мисс Зелень, юности и веры
Полны, милы и резвы, как дитя,
В аббатстве все восприняли шутя.

81
Лорд Генри и его супруга были
Хозяева роскошного стола,
Здесь б духи ада тотчас переплыли
Свой Стикс, вмиг отучившися от зла;
Задерживаться нам нет смысла, мы ли
Не знаем: только Ева отдала
Адаму плод, пал грешен в тот же миг.
Нет без обеда счастья чад земных.

82
Ах, край обетованный рек молочных,
Прибежище нагих израильтян!
С тех пор одну лишь к злату страсть порочну
Приобрели мы. Юности дурман
Проходит, солнце редко, путы прочны
Различных паразитов, нам их клан
Несет усталость лишь… Но кошелек!
Его добыл — да жизни вышел срок.

83
Тут джентльмены поднялись: охота!
Для молодых она — отличный спорт,
Сменяющий десерт; тотчас дремота
У прочих перешла в азартный спор.
Ведь ennui — английская работа,
Хоть бессловесны мы с недавних пор:
Французы нам перевели тотчас
Зевок извечный, что терзает нас.

84
В библиотеку вышли старички,
Там обсуждали книги и картины,
Иные — в сад, кто пони у реки
Гонял не слишком резво, кто невинно
Бранил газеты, все беря в штыки,
Иль на часы взирал не без причины,
Возжаждав в шестьдесят — на миг всего —
Задор припомнить детства своего…

85
А леди — те румяны, те бледны,
Тут верховой ездою развлекались,
А если дождь, сказанья старины
Читали или в танцах упражнялись
Новейших, моде ветреной верны,
И завтрашнею модой занимались,
И новые придумывали фанты —
Всегда в долгу оказывались франты, —

86
И слали письма… Нежные друзья
Их ждали, — бесконечная беседа! —
Посланья женщин обожаю я,
В них тайна и намек, они как кредо;
Изящней их не видела земля,
В них свист Улисса, резвость Ганимеда,
А потому, сей получив пакет,
Внимательно продумайте ответ.

87
И биллиард, и карты день деньской,
Однако же без ставок — люди чести
Играют в клубах, — лодки, а зимой —
Коньки, коль о морозах нету вести,
Еще порок рыбалки холостой,
Чего бы ни ворчал там на насесте
Уолтон, холостяк всегда имей
В пруду рыбешку, чтоб возиться с ней.

88
Вечерний стол явил нам вин набор,
Став местом для беседы — пел дуэт
Божественный, возможно (до сих пор
Томится голова моя там) – свет
Девицы Зелень излучали, хор
Составив вчетвером: две, младших лет,
Предпочитали арфы, ибо там
Был томный жест подмогой голосам.

89
И танец /но не после полевых
Тягот, ведь все мужи пришли усталы/ —
Сильфидами шли дамы, а иных
Беседа увлекала иль бокалы,
Иль флирт — как демонстрация своих
Достоинств, коих так не замечали.
Охотники добыли все ж лису
И разошлись в двенадцатом часу.

90
Политики составили кружок
И обсуждали мир, деля вниманье,
А остряки, настроив свой рожок,
Все жаждали словцо пустить в собранье,
Иной остряк прождать тут годы мог,
Пока оценит мир его созданье,
И все равно в ответственнейший миг
Испортит весь эффект дурной старик.

91
Но все так мягко, аристократично,
Все гладко и сияет с холодком,
Как Фидиевы формы, все аттично,
И старых сквайров дух уж стал душком;
Софии наши менье эмфатичны,
Но так же хороши; у входа в дом
Не говорят вам негры: «Добрый день!»
Но джентльмены тверды, как кремень.

92
И разошлись все в полночь — очень рано —
По-лондонски, как в полдень, но у дам,
Привычка деревенская исправно
Является, и долгий сон чертам
Их придает такую свежесть, право,
Что розы расцветают по щекам!
Что за цветы сияют, боже мой,
Особенно морозною зимой.