Глава 1

конспект

быть героем — значит быть самим собой
Х. Ортега-и-Гассет

 

 

1. Экскурс. Ортега 1

Испанский классик пишет о романе в контексте мировой культуры, начиная с Гомера… Много места уделено мифу, и вот интересное замечание:

В замкнутую вселенную эпического мифа входят только безусловно ценные объекты, способные служить образцами, которые обладали реальностью и тогда, когда наш мир еще не начал существовать.

Иначе говоря, миф содержит архетипы, не связанные с реальностью; да и самой исторической реальности не было, когда явились мифы как первые отпечатки культурного сознания. То же относится к героям.

Герои эпоса — представители исчезнувшей с лица земли фауны, которая характеризовалась отсутствием различий между богом и человеком или, во всяком случае, близким сходством между обоими видами.

Ортега очень хорошо понимает смысл художества, когда пишет о греческих героях. Что такое реальность? Насколько она важна для мифа или эпоса?

Для нас, реальное — ощутимое, то, что можно воспринять слухом и зрением. Нас воспитали в злой век, который расплющил вселенную, сведя ее к поверхности, к чистой внешности. Когда мы ищем реальность, мы ищем ее внешние проявления. Но греки понимали под реальностью нечто прямо противоположное. Реальное — существенное, глубокое и скрытое: не внешность, а живые источники всякой внешности. Плотин не разрешал художникам писать с него портрет: по его мнению, это значило бы завещать миру лишь тень своей тени.

Главный вопрос о дон Кихоте – вопрос метафизический, вопрос, связанный с реальным и воображаемым; мы будем сталкиваться с ним все время, и поэтому так важна эта подготовительная работа…

Мы овладеваем действительностью, измеряя длину цепи, сковавшей нас по рукам и ногам. Тогда мы спрашиваем: «И это жизнь? Только и всего? Повторяющийся, замкнутый круг, вечно один и тот же?» Опасный час для всякого человека!

И люди придумали приключение, игры воображения, чтобы спастись от серой текучки жизни – прекрасный наркотик, однако (наркотик!) — тут есть опасность:

Слабые расы могут превратить в порок употребление этого сильного наркотика, помогающего забыть о тяжком бремени нашего существования.

С другой стороны – грубая реальность мира, в котором художнику нет места, там он заведомо трагическая фигура…

Обступая культуру со всех сторон, как таверна фантастический балаган, простерлась варварская и жестокая, бессмысленная и немая реальность вещей.

И вот важная мысль:

Персонажи Гомера принадлежат к тому же миру, что их желания. Напротив, в романе Сервантеса изображен человек, желающий изменить действительность. Но разве он сам не часть той же действительности? Разве он сам не живет в ней и не является ее закономерным продуктом?

Разумеется, не является! – это самое первое, что надо понять, чтобы хоть начать читать роман сознательно: Сервантеса не интересует действительность, уж лучше рыцарские романы – и его герой не принадлежит реальности ла Манчи и постоянно является некой альтернативой всем: да разве приключение не значит: выйти, разорвать обыденность, покинуть эту убогую реальность!

Потому что великие романы не пишут о реальной жизни, но о мучительных идеях, о метаниях гения, о материи искусства, о душе художника, которая отсутствует в мире сем – вы не от мира сего! — так что невозможно понять роман Сервантеса исходя из реальности Испании 16 века – только из вечной правды высокой души, в которой вся ваша реальность как кол в горле!

И сам критик чуть ниже пишет:

Трагический субъект трагичен и, следовательно, поэтичен не как человек из плоти и крови, но только как человек, изъявляющий свою волю. Воля — парадоксальный объект, который начинается в реальном и кончается в идеальном.

Герой желает быть самим собой – вне зависимости от внешних условий – это важно понять, чтобы приблизиться к Кихоту; его свободная воля абсурдна – да разве она может быть иной? – тогда все были бы свободны как ветер…

Поскольку феномен героического заключается в желании обладать чем-то еще не существующим, трагический персонаж наполовину находится вне реальности. Достаточно дернуть eго за ноги и вернуть к жизни, и он превратится в комический. С большим трудом, как бы через силу соединяется с инертной реальностью благородный героический вымысел: он весь — стремление и порыв.

 

2.

Итак, мы установили главный вектор: Сервантес не ставит задачей ни первую объявленную цель: высмеять рыцарские романы – вовсе нет, его герой говорит вдохновенные речи и совершает настоящие рыцарские поступки, — ни вторую: изобразить реальную жизнь.

Он отстраняется от этой жизни самыми разными способами. В частности, придумав мифического «настоящего» автора для своего романа (кстати, этот экивок оказался столь убедителен, что Мигель де Унамуно, самый авторитетный испанский исследователь, полагает, что, и правда, был этот мавр Бененгелли, и именно он и написал роман!).

Почему вообще возникали эти великие анонимы? – потому что такой автор пишет не для людей, он не лелеет надежду исправить человечество; это исповедь, откровение, в котором нет какой-то окончательной истины, чтобы ее проштамповать именем и с гордостью преподнести людям.

Итак, это не про вас, синьоры; произведение высокого искусства, и уж особенно лучшая книга, написанная человеком, никак не может перебирать банальные черты реальности… нет, смысл ее глубок и красота необъятна; сам текст, сама ткань — главное в этом поразительном романе.

Веселые приключения, пара совершенно несовместимых героев, неожиданности и случайности, в которых, тем не менее, оказывается столько смысла… Вечное одиночество поэта и его вечная несмиренность, несмотря на очевидности; а ведь совершенно очевидно — и без этого прекрасного романа, — что жить честно и возвышенно на этом свете совершенно немыслимо!

Текст очень многозначен. Его трудно, его невозможно перевести на другой язык, потому что он весь эмоционально наполнен, это какие-то тугие паруса, которые на любом рисунке будут схематичны, и только гудение реального ветра в них убеждает и рождает какое-то ликование… Нет, невозможно передать это ощущение.

Поразительны легкость и изящество, которыми пронизан весь текст, особенно при такой многозначности. Ирония дает некую разность между фактом и авторской оценкой: бойко изложены веселые приключения, ничего не значащие перепалки и беседы излагаются с каким-то вниманием, нежны любовные песни — вся сумма чувств реально и живо выражена тут, и в недрах текста, и в недрах безумия светится спокойный и здравый Смысл.

Но разберемся, не торопясь, по эпизодам…

*

Когда простой погонщик идет к колодцу, чтобы принести воды своим волам, и встречает у колодца какого-то странного рыцаря, безумца, который что же, не понимает, что колодец предназначен для того, чтобы брать из него воду? Это не шутки, синьоры, без воды нам не жить! Животные подохнут! Но он не сойдет… Для него, стоять тут, как чурбан, «на страже оружия»! — так же важно, как для нас дышать, есть, пить — жить…

В дурацкой авантюре взрывается вечная драма чести.

Она безумие. Безумие — любить, безумие — жить праведно, безумие подстерегает нас на каждом шагу, потому что как только вы уходите из внешнего мира, перестаете быть человеком социальным, оболочкой и становитесь сущим, вы замыкаетесь в своем внутреннем мире, и это абсурд, безумие. Безумие… оказывается, это просто отказ от привычного и банального, искажение — для внешнего, для толпы; если вы стали самим собой, вы безумны в глазах толпы, как всегда были безумны для нее поэты и пророки. И герои – как правильно формулирует Ортега.

Вся прелесть Кихота в его высоком безумии: он умеет как бы снять случайные формы окружающей его жизни, кипение пустоты, этот экзистенциальный творец умеет не заразиться, не утерять своего «я», пройти над пошлостью. Он есть великая любовь, в-себе-сущая, одновременно совершенно свободная: она находит в человеке космос, однако она гибнет в суете банальной «жизни». В этой любви огромный атомный вес, так что, при внешней легкости и беззащитности /тоже мне — Дульсинея!/, ничто не может перетянуть ее, заставить отречься…

***

ПРОЕКЦИЯ 1. Итак, его секрет в замкнутости, верности себе и своему. Это всесилие добродетели, всесилие чистоты и всесилие чести, которых ничто не может поколебать; если вы верны себе, ничто не выбьет вас из седла.

Сила этих обывателей вокруг вас в сплоченности, общности грехов и неверии в святыни. Это масса. Они бессильны перед тем, кто не заражается этими миазмами, не становится в строй, остается чистым в их присутствии. Так Пьер Безухов чувствует, как его заражают миазмами Элен и ко., и он теряет духовную силу; так Гамлет не желает поддерживать разговор со своими бывшими друзьями и даже с Офелией: чувствует миазмы…

Иначе говоря, он в себе, погружен в себя и свое, и не выходит к ним, не принимает их условий игры, его латы и щит – символ настоящей духовной защиты против пошлости; и люди вынуждены /как герцог в замке или пастухи в финале/ принять его условия игры: тем более, что каким-то образом эта игра… она увлекает их, вечное творчество жизни, вечная поэзия простых вещей.

Почему увлекает? – да представьте себе подробнее эту ситуацию: вы полагали, что честность – миф, рыцарство – вранье, чести нет, а есть только баксы, так? – так, все знают, что это так… и вдруг является перед вами такой вот рыцарь, который показывает вам конкретно и ясно: все это есть! – вот, рыцарь живьем перед вами! — тут с ума сойдешь!

Чем жив этот человек, дон Кихот Ламанческий? Ведь в нем нет развития; он совершенно самоотреченно и безумно предан мифу, сказке? — люди живут во имя любви или добра или свободы, а он сам добро, он абсолютно свободен: легко и грациозно поведал он Санчо о том, что есть свобода… В его бытии, значит, есть высший философский смысл? Он мудрец, и потому не может находить смысл только в развитии своего «я»; это какая-то иная ипостась бытия — ангельское бытие деятельного добра, не ведающего сомнений, и такое состояние вряд ли возможно и вряд ли знакомо нам, грешным, не ведающим, что делать с грехами своими…

Установим этот второй вывод: ни о каком медицинском безумии не может быть речи, великие герои не бывают безумными! – другое дело, что в обывательском угасшем сознании любая капля света представляется абсурдом… и тут я не могу не отступить слегка в наше темное время.

Мы называем новые течения в искусстве – экзистенция, абсурд – только такие ли они новые? – мне представляется, что абсурд, например, никак не может поразить никого новизной; точнее было бы сказать, что есть вечные скрижали, вечные типы и идеи, и мы возвращаемся к ним на очередном круге развития.

И, возможно, кто-то – читая эти сцены – осознает, что не так далеко мы ушли, а может и совсем наоборот; и наш абсурд – на фоне этого – выглядит как-то серо и похож на лед.

 

ПРОЕКЦИЯ 2. В нем явлено стирание натуры. Стертая низкая природа отброшена им. Его ум, его душа зажжены высоким поэтическим экстазом, образы тут небесны, все сияет и светится, и потому нереально и неубедительно для низкого ума; не могу не сделать короткое отступление и посетовать на полное угасание высших порывов в современном нашем искусстве.

Художники как бы смирились с тем, что этих порывов, этого огня больше не существует, что поэтический текст должен быть тягучим и скучным, без порыва, без огня, с какими-то торчащими метафорами… какое это глупое и убогое заблуждение! Дон Кихот никогда бы не согласился с вами, друзья мои…

Хотя это непросто. И вся его драма в этом освобождении от корчащейся природы, потому что оказывается: мало быть самим собой; мало следовать порывам духа; среда все время предъявляет на тебя права, более того — твоя высшая природа, твое истинное «я», реализуясь, выдает совершенно фантастические проекции; нет привычки, нет примера, практики осмысления простых явлений, отсюда безумные приключения и наскоки, в которых взрывается высший смысл.

Важная черта настоящего абсурда: жизнь идет наперекосяк, и идея, ценность, просвет взрываются нежданно в самом неожиданном месте: герой освобождает львов импульсивно, страшно, решительно… безумно, это же чистая идея, разве не понятно! В этой сцене целый художественный манифест!

Вся драма в том, что 1/ты все время должен доказывать свою свободу, отвергая пошлую среду, 2/этот порыв к свободе — вызов, хотим мы того или нет, а потому рыцарство — это активная идеология, и 3/совершенно немыслимы узоры, которые ты чертишь, ломая банальную действительность и водружая поверх нее реальность Духа. Это невозможно!.. ну да… credo quid absurdum.

Поэтому люди, которые с ним сталкиваются, оказываются не способными воспринять его всерьез. Мы живем так и не иначе, живем автоматически, привычками и совершенно не способны воспринять иной образ жизни. Вообще, не воспринимаем жизнь всерьез. То есть, мы готовы сделать важную мину и покачать головой, даже серьезно поговорить о Сущем, однако мы не придаем значения половине своих слов и действий, повторяю: живем автоматически.

И любое сознательное бытие непривычно, даже неприлично? — в самом деле, на отдыхе, за бутылкой вина и пр. разве вы придаете значение словам или поступкам? разве не привыкли к тому, что девица Мариторнес весьма податлива и всегда готова к услугам, а мальчишка Андрес для того и рожден на свет Божий, чтобы его лупили… ой, ну, нельзя же в самом деле рассматривать каждое явление под микроскопом и придавать значение — всему придавать значение?! – так можно с ума сойти!

Вот оно что… ну да, отвечает он с улыбкой, так сойдите, хотя бы немного; поверьте в себя, откройте в самом себе – мир! – только для этого нужна другая воля, для этого надо быть другим существом.

 

ПРОЕКЦИЯ 4. Но это возможно. Это называется жить реально, а не бродить в потемках, жить с широко открытыми глазами. Это значит превратить теоретическое добро в практическое: дон Кихот живет в реальном мире добра, и ничто на свете не может поколебать его, заставить выйти, отречься и признать реальным наш мир суеты и порока. Это воплощение.

И, разумеется, я искренне восклицал, что невозможно так жить ежеминутно, всему придавая смысл – но повторим: это не реальность, это глубоко художественный текст, который имеет такое же отношение к реальной Ла-Манче 16 столетия, как я или вы, мадам.

 

3.

ПРОЕКЦИЯ 5. В любой такой среде происходит какой-то онтологический синтез, редукция понятий, поступков, идей, и люди вовсе не спешат к настоящей, абсолютной реальной свободе или чести, им гораздо проще заменять честь рассуждениями о ней, а любовь — девицей Мариторнес. Однако и в ней является в неожиданный миг, когда она в темноте сталкивается с рыцарем, то чистое, женское, что нельзя, оказывается, совершенно уничтожить: на это не способны даже все пастухи и синьоры Ла-Манчи. Жизнь, чистоту и добро нельзя уничтожить. Вы не видите их, вам удобнее существовать, глотая понемногу, не отдавая себя, жить четверть-жизнью, жизнью на 5 процентов, однако настоящая реальность таится под покровом, в привычном ходе минут.

А свобода требует отказа от привычного во имя истинного, и никто не спешит к ней в романе Сервантеса. Самый яркий пример — Санчо, который, являясь антитезой, в то же время так истово слушает рыцаря, так желает воспринять его идеи и только очень медленно /и оттого в высшей степени убедительно/ приближается к ним — зато потом не желает отказаться от них.

И, с одной стороны, истина, само высшее Бытие – демократичны, если такой чурбан, как наш Санчо, удостоился; а с другой, он как раз производит впечатление призванного… ну да, все оттуда же, из великой проповеди Иисусовой: «много званных, да мало призванных».

Итак, надо жертвовать. Эпизод со «шлемом Мамбрина» /который на деле оказывается тазом несчастного цирюльника/ интересен. Присутствующие уже после происшествия голосуют за то, что это действительно шлем. Цирюльник в полной растерянности, он ничего не понимает /а с ним и многие читатели: в романе у любых читателей всегда есть сочувствующие им герои, что является уже ПРОЕКЦИЕЙ 7 — но что их убедило? и надолго ли?

Вот на этот вопрос у меня нет ответа: видимо, многие из нас могут пройти, коснувшись высоких истин, которым не место в мире зла – на минуту, на две обретя свое истинное лицо… но мир тотчас стирает его и предлагает взамен привычные маски, и маскарад продолжается.

 

ПРОЕКЦИЯ 8. Таз назвали шлемом, и это модель. Стиль идеологии. В нашем деле сублимации, да и просто для защиты угнетенных и творчества добра, не нужен таз, а нужен он как шлем. Таз для этой цели — бессмыслица. Так же происходит со многими вещами, которые в романе герой преображает: например, с врагами, которые перестают быть врагами и входят в масштаб иной этики, и мы теперь не убиваем их, а обращаем в свою веру и посылаем к Дульсинее, дарим им, хоть на миг, этот светлый идеал… Или с друзьями, которые вдруг оказываются в роли врагов, таким образом начиная понимать какие-то вещи, необходимое условие, чтобы снова стать друзьями, но уже на ином уровне понимания и соучастия.

Так добро становится реальной силой в мире.

 

ПРОЕКЦИЯ 9. Он встречается с обездоленными людьми, жалкими, забитыми, бедными людьми, с теми, на чьих лицах навеки написана летопись страданий и лишений. И все они претендуют на то, что в мире есть некий порядок, а Кихот его нарушает.

Однако за их речами нет силы, нет в них истинной веры в этот порядок — только мелочная Забота смотрит тоскливыми шакальими глазами… Порядок не цель и не смысл, а убежище. К тому же, вам что, так уж счастливо в этом порядке? – и лишь только пихнешь легонько — и они валятся набок, все эти софизмы и логика, правила, представления и аксиомы их бытия. Потому что это жизнь, которую разрушает любое движение, это не жизнь, а духовная смерть.

Кихот нарушил этот бетонный покой, обретя высшее беспокойство духа за всех, он всем им брат, он ощутил общую обездоленность человека на земле как личную беду — и задачу.

Собственно, это формула героя.

И потому главная и первая его цель — разрушение стен, за которыми прячутся все эти бакалавры или священники — неважно, каков тип или область их знания, оно по качеству одинаково мертво и бесплодно; судьба, время, логика — вот их козыри, и он бьет эти козыри один за другим, потому что человек не будет игрушкой судьбы, и время вообще не действует в области воинствующего и созидающего Духа — да это все злые маги, которые дурачат простаков, которые полагают, что если теперь в Испании нет странствующих рыцарей, значит в ней совершился великий прогресс! Какое дикое заблуждение!

Человек проходит сквозь время в Вечность — возможно, это одна из координат загадочности этого образа. Хайдеггер бы написал о нем, что он «выпал из бытия» — да разве не все великие герои таковы? /ПРОЕКЦИЯ 15.1 раскрывает экзистенциальный пафос любого великого героя/ — и потому он не ждет сияющего завтра /им не один век дурачили идиотов, которые не знают, что делать с собой сегодня; и наш век, видимо, не последний/; он реализует прошлое, настоящее и будущее сегодня.

Это ПРОЕКЦИЯ 10 – идея немедленного действия, однако сразу надо оспорить анализ, данный Тургеневым; смысл образа Кихота не в том, что он, как припадочный, бросается, не раздумывая, куда попало; честь диктует действие, и оно должно быть исполнено в философском контексте романа, вот и все. Повторим десятый раз: не связано с реальностью! – к черту реальность, и что в реальности человек будет действовать несколько иначе — ну кого это волнует?..

Кстати, с точки зрения героя, это дар /»Свобода, Санчо, это великий дар…»/, особая, Богом данная способность. И он лично рожден, чтобы претворить в жизнь именно эту способность, служить ей своим оружием, что вовсе не делает подонками всех прочих людей на земле, вот что важно. Дар предполагает и сопротивление, и непонимание, он не устанавливает новой этики и не заставляет ей подчиняться. Дар исконно демократичен в самом лучшем смысле этого туманного слова.

 

ПРОЕКЦИЯ 11. Марсела.

Когда в главе 12й Кихот сталкивается с влюбленными в Марселу пастухами, мы попадаем в какой-то мир поющей любви: тут сам воздух пронизан любовными томлениями и клятвами – признания, серенады, и даже самоубийство славного Кризостомо, который не в силах вынести ее отказа. Впрочем, Марсела тут же доказывает, что она невинна: небо посылает любовь, и не в ее власти просто «взять и выбрать». Кихот решительно становится на ее сторону. Вообще он всегда отдает предпочтение ценности перед человеком, он из тех, кто умеет быть настоящим гуманистом, а это значит: гуманистом в меру, потому что, защищая человека, мы слишком часто совершенно игнорируем человеческое, те ценности и святыни, в которых самая суть человека и есть. Поэтому современные «гуманисты» чаще всего спасают-то не человека, а двуногое…

Кроме того, в этой простой и красивой истории, полной поэзии, проявляется интересная вещь: оказывается, дон Кихот более защищен от превратностей любви, да и жизни вообще, чем обычные люди! Он ведь твердо и неколебимо любит Дульсинею и прекрасно понимает, что великая любовь совершенно и вечно безответна. Вы этого не знали?..

Он мужественнее, он более стоек, чем юные пастухи, любого из которых может сломать и погубить встреча с Марселой. Потому что они-то не понимают природы любви, для них все просто: есть Марсела, она «должна выбрать», потом — брак, все четко и ясно: они не понимают небесной природы любви и не способны жить в любви, существовать в этом сияющем мире! К любви относятся потребительски.

Марсела мечтает об участи Дульсинеи, но никогда не станет ею: Дульсинея — совершенство в великой любви, Марсела — только отпечаток Красоты, она попала в этот мир как бы по ошибке, и ее удел: вечно быть несчастным предметом раздоров, порождать споры и драмы. Они не понимают красоты и могут только погубить ее.

В общем, еще одна весьма современная идея… Потом будет Кармен, потом будут романы Чейза, вот автор, который ясно понимает роковое искажение образа женщины: из блаженства и сублимации красота превратилась в соблазн и преступление, шерше ля фам!

 

ПРОЕКЦИЯ 12. Мертвое тело.

Приключения Кихота часто совершенно абсурдны. В гл. 19й он разгоняет бедных монахов от мертвого тела, которое они везут хоронить, — обычная процедура того времени, — и на упреки Санчо отвечает, что уважает церковь, просто решил разогнать злых духов… Тут, во-первых, веселая мистика, совершенно необычная эскапада. Но мы ясно видим актуальный подтекст…

Так везде, когда употребляются слова «добро» или «зло» и им подобные: герой свободно движется в нравственном горизонте. Однако, полная свобода такого движения и называется безумием? Как и полная слепота и рабская зависимость от принятой этики, ибо этика эта ложная. Вы пугаетесь злых духов, да и вообще называете их злыми отчего? — от того, что не понимаете их природы, да и не пытались понять ничего, что выходит за рамки привычного. И привычно называете эту мелкую страстишку любовью, а этого нелюдима злым, но герой не может автоматически пользоваться этикой; он в движении познания. Кроме того, в вашей этике ему-то места и не находится, как и всему тому, что он полагает важным… Надо все время помнить об этой разности нравственных потенциалов.

Веселое и нелепое приключение. Ночь, мрачное шествие черных капюшонов, колеблющиеся факелы. Налетает с криком неизвестно откуда — рыцарь! — и монахи бросают факелы, в страхе мечутся!.. Да, люди заняты тем, что везут мертвое тело, жизнь — ритуал похорон, она лишена духовного смысла, потому-то пастыри и стали похожи на шествие злых духов и ведьм — параллель с Инквизицией совершенно ясная! Мертвое тело — церковь, мертвое тело — эта вера из-под плетки, вера от страха расправы, жалкая вера перепуганных людишек, у которых забрали свободу, и вся эта действительность стала похожа на ночное шествие мрачных капюшонов неизвестно куда и зачем.

О, это мертвое тело перекликается и с «Легендой…» из «Карамазовых», потому как эти люди знают, что везут – то есть, несут людям — мертвечину, вот и нашелся мальчик (как у Андерсена), который нарушил обряд и крикнул им, обрывая обряд, что они злые духи, а вовсе не «тело Божье»! смело…

Это попытка наполнить жизнь духовным смыслом. И уж во всяком случае указание на важность духовной деятельности и невозможность ее сведения к формальным ритуалам. Ее вырождение есть вырождение человека. Возятся с ритуалами, читают пошлые проповеди, продают спасение — все это то же мертвое тело… Неправота героя перед монахами оборачивается правотой в подтексте. При этом, подтекст не столь уж глубокий: верно, современникам и разъяснять тут нечего было, ведь мрачные процессии самого разного рода были вечно перед глазами: открой окно и гляди.

 

С другой стороны, это не просто фантазия, но реальный поступок. Любая критика действительности бесплодна — в поступке все. Он сумма. Человек, который выжидает или строит даже самые лучшие планы и создает теории, невольно растворяется в действительности и терпит поражение, в то время как физическое поражение есть только убыток в действительности, которая относительна, а идеал абсолютен. Вы бросаетесь на врага с именем Дульсинеи и терпите поражение, но настоящий урон вам был бы нанесен, если бы поступка не произошло. Строго говоря, это и не поражение, потому что вы сейчас реально защищали идеал, вы воплотились в поступке — результат не имеет значения, поскольку в мире сем вообще мы не имеем возможности добиться реальных результатов…

Поэтому нельзя идти на поводу у реальности; борьба с ней и ее воплощениями — главная задача странствующего рыцаря, который по определению не имеет пристани, клочка реальности, угла, в котором окончательно укоренен. Он ускользает от нее. Толстой писал о «энергии заблуждения», так вот, именно эта энергия и ломает путы действительной жизни, вынося Кихота в мир идеала, и там совершенно иные мерки.

Мельницы в этом плане — чистая схема, чистая идея. Действительно трудно найти более ясный символ мира и мирского, хозяйства, денег, вечной заботы, написанной на их изможденных лицах. Но важен порыв, а не объект нападения. Порыв абсурден? Не более, чем любой другой порыв, направленный против мира порока и выгоды, который отверг рыцарство; и Санчо /рассудок Кихота/ будет все время давать читательскую идею, Кихот — духовная антитеза, которая развивается и отражает становление героя.

Это очень важная проекция романа, самая суть сюжета.

Я совершенно беззащитен перед миром зла; все мои идеи, мир образов — тени, которые никак на него не воздействуют, – нужен поступок, Действие, которое одно способно разорвать эти сети; великие книги человечества описывают такое Действие, причем как правило оно ничего не меняет в самом мире – меняет в герое, запуская метаморфозу становления.

Гении подходили к этой теме по-разному: вот, наш Достоевский описал мучение, бред, в который впадает герой, замыслив такое Действие; при этом само оно кровно связано с миром, имеет облик страшный, звериный – как и сам этот мир; Гамлет тоже в крайнем мучении (тоже на грани безумия) мыслит о мести – Сервантес стоит на другой позиции: Действие вытекает не из мира, он погряз в рутине и лжи – а в самом герое, в благородном субъекте, который никогда не смирится с этой ложью – и злом.

 

4.

П 16. В 23й главе он спускается в знаменитую пещеру Монтесиноса, который там рассказывает ему о людях, пребывающих в своих «волшебных одиночествах», точнее даже: «заговоренных одиночествах», так что герой — человек, который выступает перед миром от имени заключенных в пещеры одиночества…

Кстати, дальше следует необъяснимое. В финале Сервантес зачем-то заставляет Кихота на смертном одре отречься от этого приключения: он указал, что придумал его, следуя за романами, которых начитался; необходимо дать точный перевод отрывка:

«Ты, читатель, ибо ты проницателен, думай, что хочешь о этом происшествии, а я не могу и не должен говорить ничего более, тем более что известно как достоверное: в свой смертный час он отрекся от этого, как сообщают свидетели, которые при этом присутствовали…», и пр.

Я позволил себе подчеркнуть интересные выражения. Конечно, вся эта книга написана для очень опытного и очень проницательного читателя, а не для профанов, которые превратили ее у нас в книгу для детей; и в данном случае предложение думать,»что хочешь», есть приглашение поразмышлять…

Почему он отрекся от пещеры Монтесиноса?

Может, потому что смерть подошла слишком близко, и он утерял веру в волшебное одиночество и чары фантазии, ее миры, в которых мы можем, подобно персонажам Босха, путешествовать по земле? А может, действительно, каждой поре нашей жизни соответствует своя главная правда — и пещера Монтесиноса не для смертного часа? Какая же фантазия, какое же волшебное одиночество, когда кончается мир людей? Теперь он стоит перед другим свидетелем и другим Судом – там все иное…

Вполне возможно и другое. Рыцарь понимает: эти мысли не для людей, которые собрались вокруг него, потому что сам он сейчас отбывает в пещеру Монтесиноса, а есть случаи в жизни человека, когда он не сообщает даже самым близким о маршруте предстоящего путешествия… И тотчас всплывают строки:

Но не тем холодным сном могилы —
Я б хотел навеки так уснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь…

Дон Кихот отрицает существование зла. Человек не может быть зол, потому что природа его добрая, а душа жаждет любви и света, однако зло есть, оно существует вне человека и нападает на него, оно само по себе — само зло. И когда человек попадает в его сферу, он становится не злым, а… заколдованным, очарованным и пр. Зло временно, добро вечно; отсюда, злом пробавляется тот, кто не ведает своей вечной высокой и божественной природы.

И такой человек может вбросить в комнату пожилого человека связанных котов с колокольцами, и они расцарапают лицо, и начнется настоящий содом; такой человек может посадить великодушного рыцаря в клетку и смеяться над ним, однако в этот миг то будет не сам человек, а некий его образ, блеклый и несчастный образ его в мире греха…

Человек должен бороться за свою душу, не отдавать ее злу, и мало цены тому, кто просто получил, как подарок, свою чистоту и невинность. «Твоя добродетель, Санчо, тебе даром досталась». Не всем так везет.

 

5.

ПРОЕКЦИЯ 17. Надо ощутить явную бессмысленность жизни.

Тот порядок, который придумали разумные священники и бакалавры, и в котором наивысшим актом разума и блага является удачная торговая операция, а мечта — глупость и трата времени, — этот порядок нелеп, потому что он не открывает человеку никаких духовных перспектив. Весь смысл в том, чтобы сломать его и идти дальше. Весь роман пронизан этим стремлением: не только Санчо «кихотизируется», но даже Росинант! Вот, вдруг лягнул кобылу…

То есть, эта проекция открывает нам важную правду: вы спокойно коптите небо, но является дон Кихот, и вы вдруг ощущаете, что… как-то хмуро, как-то все не так… и вообще, вся жизнь нелепый фарс!

В гл. 7й задается вопрос о том, нужны ли миру странствующие рыцари. Мир и без них ведь вертится вполне хорошо, однако зло и алчь вращают только низкие помыслы, они не способны ничего создать, и те высшие начала, которые есть в нашей жизни, вечны, как бы ни были они осмеяны и немодны в данный момент. И странствующие рыцари — вечные носители блага. Они несут в себе Золотой век.

Он присутствует в этой поэзии, которая все время является на страницах, которой пронизана вся ткань текста; в высокой и изящной интонации спокойной речи героя; в его уверенности в своем слове, добром и снисходительном отношении даже к мучителям своим и врагам. Мягкое кружение слов, изощренный рисунок чувств и эмоций, сама высокая лексика погружает в незабываемое, полное, цельное, всеозаряющее парение духа…

Золотой век — не время, но система ценностей. Он потенциально всегда есть, а актуально не бывает, вероятно, никогда. Там общие ценности управляли людьми и их порывами, в груди их были жаркие, чистые чувства, их волновало все высокое и прекрасное, и они умели спокойно мыслить о вечном, не отравленные пустым скепсисом, как теперь. И «светлые реки и огненные вершины» потому радовали их глаз, что он умел радоваться: сильные духом люди не знали мелочности и пошлости. Задача искусства — удержать, воссоздать, показать — Золотой век. Пронести его в душе — отсюда «проклятое одиночество» рыцарей и поэтов.

Поэтому рыцарь является как мощная антитеза – миру, веку, скепсису и унынию; и все люди, с которыми сталкивается на страницах романа дон Кихот, становятся хоть немного иными: в глазах их загорается эта жажда, этот небесный огонь; не поверишь в него, не найдешь в себе – не станешь человеком.

Еще раз повторим эту важную проекцию в современное сознание: когда герой Достоевского издевается над «прекрасным и высоким», он обличает ложь и пошлость ходячих аксиом, которыми морочат обывателей; но является князь Мышкин, и восходит это прекрасное и высокое, въяве, реально! и в высшей своей убедительности. Оно существует, Достоевский не сомневается в этом ни секунды – только вот путь к нему труден и полон битв, ран и поражений, да ведь этим и занимается русский дон Кихот, как и испанский…

 

В 57й гл. 2й части заканчиваются приключения в замке. Когда гости готовы отправиться в путь, люди на галерее провожают их с грустью /потому что они принесли шутку и веселье в мрачный и скучный быт замка/, а они верхами ждут посередине двора, раздается вдруг любовная песня Альтисидоры.

Песня шутливая? Ведь она упрекает рыцаря в том, что он увозит ее подвязки и платки… Происходит известная сцена перепалки, после которой платки ей благополучно возвращены. Ни герцог, ни его супруга не предупреждены об этой странной шутке, пишет наш тонкий автор, и потому удивлены.

Во всей сцене звучит такая чистая печаль, что трудно ее не понять! Все они не хотят расставаться с этим странным человеком, который пробуждает в груди забытые и редкие чувства, и девица Альтисидора — та самая, которая придумала эпизод с котами, а потом привязала Кихота за руку к оконной раме! — она же любит его, и она хочет хоть на несколько минут задержать неизбежное прощание. Любит? – это что, серьезно? – конечно, я так считаю, просто они не верят в любовь: она трясет их души, не в силах разорвать сети!

Так и получается: в них пробуждаются чувства, насмешники посрамлены, и сам сухой и чванливый герцог вдруг встает на защиту этого безумца перед Инквизицией.


ДУЛЬСИНЕЯ

В гл. 31й 1го тома ситуация достаточно комичная. Санчо послан к Дульсинее, и, наслушавшись, как рассказывает господин, решает рассказать басню сам. Кихот слушает невинные бредни про крестьянку, и перед ним сложная задача: можно отвергнуть эту «Дульсинею», но где же настоящая?

Он мужественно выслушивает рассказ о мужичке, которая возится на скотном дворе. Беседа продолжается очень естественно. Кихот сомневается, что Санчо рассказал правду: Санчо, видимо, решил преувеличить свои подвиги, однако сути Дульсинеи он не понял. Изобрел свою! но идеалы — опасная вещь, и Санчо попал впросак.

Беседа эта важна, и важен тон, в котором она протекает, потому что каким-то таинственным образом все, относящееся к Дульсинее, важно. Она оплот любви в мире, где все уже высмеяно и опошлено.

По сути, люди, которые задают вопросы: «Где Дульсинея?! Кто она?» — уподобляются простодушному Санчо Пансе, который стал ее выдумывать въяве, чтобы рассказать хозяину о ее любви. То есть, Альдонса существует, и да, у нее есть мама и папа, однако никого не интересуют ее стати и как она мечет сено: она преображена подобно тому, как преображаются все персонажи и все читатели этого романа.

В мире высокой любви не бывает ответных чувств. Это метафизика: чистые понятия, и никому не удастся замутить их, смешать, испортить, сварганить симбиоз с мирскими реалиями. В своем высоком мире, высокой нежности, высоком безумии они недостижимы для ревности и раздора, а бремя души так велико, что тут не до мелочей типа взаимности. Взаимности тут просто быть не может.

Санчо славит величие девы, которая кидает мешки с зерном на спину осла; она, оказывается, даже не умеет читать и писать… Но в конце концов, таков мир, в котором живет поэт: «Они не видят и не слышат, Живут в сем мире, как впотьмах…» Поэт обращает камни в бриллианты. В этом суть поэзии: она не оглядывается на народ /»Молчи, бессмысленный народ!..»/ или на какие-то принятые критерии и нормы. И даже сама Дульсинея, явись она вдруг воочию, не сможет изменить поэта, заставить его любить другое: она плод его любви.

Что же, она должна существовать обязательно в прекрасном земном обличье? в каком же? может, в образе светской болтухи, которая хихикает и сплетничает по углам? Выходит, синьоры, что на этом несчастном свете вряд ли найдется для нее адекватный облик. Но почему же он посылает к ней побежденных им противников? Куда посылает? Они должны найти ее… Она существует, это идеал, без которого невозможна любовь и все святое угасает.

Другое дело, что Санчо ведь ни у какой Дульсинеи, может, и не был, и Кихот это знает. Устанавливаются чисто идеальные, духовные отношения, и рождается наивная и смешная история визита к Дульсинее — как некий диспут о ее природе, мягкий спор хозяина и слуги, который пытается прочесть этот интригующий образ. Это первое прочтение грубо и неверно, да разве ж мы с вами поняли сразу роман Сервантеса? Поняли вполне? Что ж требовать от Санчо…

*          *          *

ПРОЕКЦИЯ 19. Духовность.

Роман обладает еще одним общим подтекстом: утверждает духовный кодекс человека.

Автор не приводит человека к Богу, в романе очень мало призывов такого рода, потому что автор мудро понимает: веру дать может только Бог, только он может возвысить душу до Себя; однако тут человек проходит стадии приуготовления, все менее думает о земном, все активнее вовлекается в сияющий мир романа, забывая типы и образы пошлой реальности. Человек учится жить жизнью души, повиноваться высокому Зову.

И это страшная ересь.

Вообще, интересно поразмышлять о сатире против религии в великих книгах. Великий художник оторван от мира? духовен? так, однако потому и гений, что умеет совместить несовместимое и «объять необъятное»: ему нужна органичная духовная жизнь, а не отрыв от людей и мира, поэтому он и клеймит мирскую веру. Своей высокой верой он постигает их слепое неверие.

 

Все иначе: одно слово может сделать людей врагами — вот, подрались; и тут же, как в сказке, стали друзьями, и читатель всему этому верит совершенно безусловно. Вот, несчастный квадрильеро хватается за здравый смысл: что вы, в самом деле, за идиота меня принимаете! разве не ясно, что это таз, а не шлем! Но здравый смысл ускользает в самые ответственные моменты. Это другая реальность. И это тоже ересь!

Поэтому естественно, что они вытаскивают приказ Св. Инквизиции и собираются арестовать рыцаря. Это их последнее средство. Для того и создана Инквизиция, чтобы препятствовать распространению всякой ереси, а мечта — явная ересь, вообще самовольное обращение человека к Христу, вера в Евангелие, получается, ересь /впрочем, «Легенду» Ивана Карамазова все читали/. Ну, кто такая, в самом деле, Дульсинея? ангел? Может, Богоматерь?! Кихот небрежным жестом отметает служку Инквизиции: рыцарь неподсуден, достаточно его совести, а она чиста.

 

ПРОЕКЦИЯ 20. Эти приключения естественным образом заканчиваются в клетке. Рыцаря сажают в клетку!

В этих четырех словах столько смысла! Ах, сколько рыцарей в клетках, клетушках, камерах, палатах и пр. знает история, особенно новейшая… Их придумали инквизиторы всех времен, чтобы сажать туда тех, у кого есть Дульсинея. Эти несчастные чувствуют жуткую неполноценность: нет у них ни Дульсинеи, ни мечты, ни веры — ничего нет, кроме туманных догм.

Почему им доставляет наслаждение, что именно вот этот благородный человек, воистину рыцарь, — в клетке? Разве не видно, что клетка не нужна, что он достаточно беззащитный, безумный старик? Описано-то все так добродушно, что о сатирическом гневном пафосе даже речи нет — тонкое перо, учиться надо… Но мы, как люди грубые и прямые, должны сказать: есть особое наслаждение быдла, ведь у быдла тоже есть, оказывается, своеобразный артистический вкус, только довольно грубый — как скисшее молоко, которое, тем не менее, сохраняет природу и какой-то состав молока. Нужны такие вот грубые контрасты, и тогда они наслаждаются: «Рыцарь — в клетке!»

Клетки придумывали они всегда, просто менялся дизайн: что такое это ваше «авторское кино»? – очередная клетка; так и высокое искусство, метафизику ХХ века выделили в особый раздел, чтоб не мешалось в их смрадную реальность, и т.д.

А на самого Кихота клетка навевает задумчивость. Грустно размышляет он о том, что в новые времена «колдовство следует другой дорогой, чем раньше.» Они ведь все заколдованные /не могут же нормальные люди посадить невинного человека в клетку/ Странное колдовство: впечатление, что они никого и ничего не уважают? Имя этой болезни — цинизм. И он грустно диагностирует ее, сидя в клетке — впрочем, клетка не обрезает крылья, не повергает в уныние. Поэзию нельзя запереть в клетку /параллель с самим автором романа очевидна: половина романа и написана в камере/; с другой стороны, «может, дело в том, что я новый рыцарь, недавно появился, чтобы возродить дело странствующего рыцарства, а потому появились и новые виды колдовства и заговора…»/гл.49/ — в самом деле, он прав: совсем иные заговоры, да уже и не заговоры, а прямая и беспощадная травля. Не желают выйти на честный бой. Договариваются за спиной, сажают в клетки, унижают, гонят и травят, как зверя, — грустные времена, г-да…

Но все напрасно. «Я знаю и уверен в том, что я околдован, и этого мне достаточно, Санчо…» — говорит он чуть ниже своему оруженосцу, потому что все это не люди — все черт наделал. Никакое преступление и предательство не способно посеять в нем вражду, поколебать его нравственные устои — чисто христианское, подвижническое отношение к миру и человеку.

 

ПРОЕКЦИЯ 21 обращает внимание на искажение как основу социальной реальности. Ведь есть реальность человеческая, субъект, и ее мы более или менее себе представляем, пусть по-разному; а есть социальная – и вот ее представить не так просто, она все время в развитии и особенно в наши смутные времена.

Эти две реальности на самом деле находятся в непримиримой борьбе, вторая основана на искажении, и в нем есть некоторое объективное оправдание /тут именно все время используется это слово, тут все объективируется, приводится к некому общему знаменателю, такое оправдание любых полезных социальных дел и якобы общественных гадостей/: субъективное непонятно всем, это личное, должна же быть некая общая истина? – иначе, как жить в обществе…

Да и возможно ли само общество, если оно основано на совмещении разных понятий, определений, представлений и истин? – а есть люди, всякие бакалавры и священники, которые очень дорожат этим общим. Может, это потому, что у них нет личного? Я представляю такого человечка, который растет вниз, как герой Сологуба, и превращается в лилипута, в зернышко, в частичку этой самой массы, и он начинает яростно защищать общее…

Это я не сам придумал, мы все куда-то растем, так если не вверх, значит вниз, не так ли… Так вот, чтобы было общее, личные представления будут несколько смазаны, понятия искажены – ну, скажем, личная честь, ясное понятие, превратится в некое странное слово, которое будут употреблять на каждом шагу, и появятся разные чудища, например, честь страны; вы понимаете, что это такое, синьоры? – наша команда проиграла и уронила честь страны, как это, нормально?!..

Это всем понятно, потому что не имеет никакого смысла. Отсюда очень интересные социальные выводы, не имеющие отношения к нашему блистательному роману, к которому мы теперь и вернемся…

Там дальше слова таинственные и глубокие: «Ты, Санчо, ошибаешься, если полагаешь, что понял суть моей беды», и вспоминаешь Гамлета, и других великих героев, и вдруг ясно чувствуешь, как много он понял, как глубоко переживает нашу общую драму, и беда его вовсе не в том, что вот, посадили его в клетку, а в том, что он один не в силах расколдовать несчастное человечество! Оно посадило его в клетку.

Он может выйти из нее, но какой в этом смысл, если он познал в ней миг трагического бессилия любви и отчаяние великой грусти…

 

6.

После встречи с лакеем Тосилосом; после того, как Кихот узнает, что его несостоявшийся противник в рыцарском поединке получил сто палок, он предлагает Санчо в 67й главе стать пастухами, сменить имена и забыть о прошлом. Его влечет Аркадия, светлая страна счастья.

Великое искусство — это воспоминание о рае. Эта идея Гоголя — первая аксиома любой человеческой эстетики. Это жажда возвратить те дни, те века, жить в Вечности, жить в Боге, а среди людей невозможно стать счастливым, не говоря уже о общем изменении жизни; они никакому мудрецу на свете не дадут сделать себя счастливыми, упертые в свои мелочи и счастливые уже тем, что вырвались от хозяина, что сегодня им никто не даст палок! Они не верят ни в любовь, ни в честь, ни в Дульсинею — ни во что не верят. Они хотят остаться герцогами или лакеями и никогда не согласятся стать просто людьми: голыми окажутся.

Тут роман Сервантеса как бы вырывается из душной кельи — из клетки мира — и звучит мощной музыкой вечной мечты о рае, к которой в конечном итоге сводятся все наши мечты, если они чего-то стоят. Сейчас, на следующей странице, появится стадо свиней, и они сметут рыцаря, и он с трудом поднимется и поедет умирать домой: мечта не осуществится, увы, она и не могла осуществиться — это так пронзительно ясно! Но эту мечту о свободных людях среди бескрайних просторов Сервантес не забудет, она станет темой его последнего романа.

На ложе смерти дон Кихот отрекается от своих идей и заблуждений. Много написано о этих последних его словах. Он, в частности, говорит про рыцарские романы:

Мне больно только, что я слишком поздно понял всю нелепость /этих книг/ и не смогу прочесть другие книги, которые были бы светом для души…

Какие же это книги? В каких же книгах мог он найти больше света и доблести, веры и поэзии? Может, все проще: люди, объявившие его безумцем, и не ищут «света и доблести» — им бы сохранить свой убогий мирок… И дальше: он хочет «дать понять, что моя жизнь не была столь дурна, чтобы заслужить имя безумства» — и это именно причина раскаяния Кихота. Он хочет снять тень со своего имени и с семьи перед людьми, которые все равно не способны его понять.

 

ПРОЕКЦИЯ 22 утверждает очень важный тезис о чтении. У нас установилась такая традиция понимания книг… люди вообще любят жить по традициям, не особенно задумываясь, механически и т.п.; на свете слишком мало людей, мыслящих аналитически (или, правильнее, просто – мыслящих). Но следует читать такие книги тем «умным чтением», которое европейцы преподают в своих школах и от которого мы шарахаемся как черт от ладана.

Потому что такое чтение открывает новые горизонты и вырывает человека из углов и нор привычных представлений. Но горизонты не для всех, они страшат обывателя и власть – в равной степени, потому как власть демократическая всегда представляет именно и исключительно обывателя… Следует читать эти книги и внимательно анализировать их, потому что тогда окажется, что наши новые понятия, такие, как экзистенция или отчаяние, абсурд или семиотика, там уже были, и подчас в более изящном и глубоком варианте…

А что это меняет? – да это все меняет! – все наши представления об искусстве, о эволюции человека, о развитии цивилизации и всего этого социума, о котором так пекутся современные «ученые». Хотя бы по той причине, что не следует думать, будто настоящего человека уже успешно вписали в это милое собрание насекомых, противостояние продолжается, и чем больше вы найдете подобных открытий в великом романе, тем меньше их окажется в вашей «социальной реальности», дальше подумайте сами…

Одно еще надо сказать об этом обязательно. Социальная психология и прочие современные дисциплины, несомненно, принесли много пользы; тем не менее, зачастую они проводят анализ исключительно общественных реалий и выводят из них законы, нормы, строят соответственно программы обучения в школах – и кажется, что это весьма полезные программы, помогающие молодому человеку ориентироваться в обществе, строить жизнь, карьеру и пр.

Может, оно и так, только тут всегда выбор: вы исходите из его личных устремлений, дарований, вкуса, порыва, вопросов – или из общих догм и аксиом, и у вас все время будет возникать этот конфликт; кто его не ведал, кто о нем не имеет представления, тот вряд ли принес какую-то пользу на своем учительском поприще…

 

Сервантес указывает вдруг, что его герой «хотел бы подтвердить эту истину своей смертью»: жизнью утверждал одно — смертью другое. Потому что в умирающем происходит перемена: он становится мудрее и согласен прожить последние миги по их земным законам. Борьба окончена.

Он вдруг пронзительно понимает, что им не докажешь, они не поймут — увы, вообще, так мало великих истин на свете, которые обычный человек способен понять… Миг смерти — не миг для борьбы и подвигов. Подвиги закончились. Теперь нужно отречение, чтобы тихо и спокойно уйти из жизни и предстать перед Богом. Не пред людьми ведь теперь его речь, и не к ним обращена его душа… Речь звучит — душа его уже далеко.

Вокруг стоят растерянные Сансон, Санчо, священник, племянница — они ничего не понимают, потому что уже поверили в светлую сказку, в приключения благородного рыцаря, в Аркадию, однако напрасно Сансон думает, что теперь, стоя у кровати умирающего, растоптанного стадом Кихота, он близок к идеалу. Он никогда по чужой подсказке не постигнет всю трагическую обреченность и небесную красоту этого поприща.

 

ПРОЕКЦИЯ 23 утверждает невозможность настоящей педагогики в современном обществе, что меня лично значительно утешает… Может, утешит и еще кого-то! Научить можно писать и считать; считать будет свои деньги – слава Богу, — но что он будет писать?..

Поймите, для него жизненно важно теперь, в последние минуты жизни, сказать, что он «презирает» рыцарские романы. Презирает! «Молчите, — просит растерянный Сансон, — ради бога, придите в себя» — а он именно «пришел в себя»! — стал только Алонсо Благим, человеком, никому не сделавшим зла. Большего люди все равно не способны понять!

И вдруг вспоминается пушкинский «Памятник»:

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал…

«Имеющий уши — да слышит!» — гении говорят одно — но это еще не самое интересное.

Кихот резко обрывает мольбы и уверения присутствующих в их полной готовности превратиться в странствующих рыцарей, пастухов или что ему будет угодно. По их мнению, — и по мнению большинства наших критиков тоже, — им совершается предательство, обман: они ведь поверили ему… А что теперь?

Но Кихот мудрее их. Он говорит, что «в таких переделках человек не должен шутить со своей душой» — вот подвижник, который верил в прекрасное, боролся за все те заповеди, которые дал нам Иисус, но он верует в Бога, и поэтому теперь душа его должна смириться, все прекрасные утопии, все идеи и чувства — все в этот волшебный миг вдруг меркнет перед тем великим и единственным, чего человек не в силах постичь, и надо быть действительно безумным, чтобы не понять этого.

Напрасно Санчо говорит о Дульсинее. Есть час для любви — есть час для Бога. И как он не шутил с любовью, не предал ее ни на миг, так он не предаст и веры в воплощение. История его бессмертной души длится вечно. Да, в этой гениальной сцене не только идеи — бог с ними, с идеями, — но тут разворачивается тихая и разрывающая душу драма. Все плачут, Санчо просто «извергает слезы» и пробует все же переубедить хозяина /отговаривает умирать!/ и получает следующий ответ:

Прости меня, друг, за то, что из-за меня и ты выглядел таким же безумцем, как и я, и что ты впал в ту же ошибку, будто есть на свете странствующие рыцари.

Столько горечи и внутреннего благородства, удивительной деликатности в этих словах Кихота. Да и в самом деле, их нет – умирает последний!.. Поэт увлекает прочь от мира, призывает стать чуждым миру, а вот, теперь просит у нас прощения — просит прощения у бедного Санчо, который теперь не знает, как ему жить.

«В старых гнездах нету птиц», — напоминает им Кихот народную мудрость, потому что все мы обречены смерти, потому что никакая поэзия или красота, или мужество не способны побороть смерть, и в этот миг самый великий мечтатель доказывает, что он великий реалист. Жизни не вернуть и не отменить. Великая мечта становится теперь таинственной реальностью.

И в этот миг нам страшно грустно.


1. Хосе Ортега-и-Гассет. Размышления о «Дон Кихоте»

4 февраля 2018