Нигилизм

Европейцы давно разобрались со своим нигилизмом. В черном отчаянии ни во что не верить — глупая истерика, и прагматичный европейский ум этого допустить не может. Уж до абсурда дошли, и все-таки развитие продолжается, несмотря на отдельные — в основном политические — всплески нигилизма, которые, надо сказать, стали очень редки.

То что Ницше нигилистом объявили – это я даже комментировать не хочу, тут спор о понятиях, это в другом месте…

У нас нигилистом по недоразумению был объявлен Базаров. Это недоразумение продолжается в школах по сей день, но что поделать: в идейном смысле вся советская эпоха была одним сплошным недоразумением — и нигилизмом, конечно… У Базарова это просто игра в слова. Он такой же нигилист, какой он демократ. Он позитивист и верит в свою науку, которая, конечно же, решит все проблемы несчастного и запутавшегося человечества…

Базаров даже в любовь верит, если «отдаться целиком»…

Что же такое настоящий нигилизм?

Очевидно, что nihil — ничто — это ложный ключ, потому что «из ничего не будет ничего», и тут имеется в виду нечто большее, чем простое огульное отрицание. Всякий человек, который пытался у нас в России переиначить, перестроить, революционным путем впрыгнуть в иную жизнь, — не нигилист. В России их называли бесами, сынами сатаны и пр. Нечаевская или бакунинская — или ленинская, — это все была бесовщина, т.е. пустое метание с идеей от лукавого: залезла человеку в голову чертовщина, и морочит людей. Залезла Ленину в башку марксистская идея, он ее перелицевал и напялил на Россию. Чистая бесовщина.

Точно так же очевидно, что не верить в Бога — тоже не значит быть нигилистом: атеист верит, что Бога нет, верит в какой-то мир как таковой, просто мир. Это ужасно скудная духовная позиция, а нам бы не хотелось в анализе нигилизма исходить из скудости, недоразвитости. Видимо, в нем была своя сила, своя идея, и эту силу, идею мы хотели бы нащупать и выразить.

Видимо, настоящий русский нигилист — Иван Карамазов, о котором уже очень много у нас было сказано. Именно он отвергает мир, причем не с тем, чтобы в нем что-то изменить к лучшему, но отвергает мир как таковой, мир Божий — а значит, никто не способен улучшить этот мир, коль скоро вы признали, что его создал Бог…

Русский нигилизм спокоен и страшен — тем, что в нем, наряду с традиционным для любого нигилизма кризисом ценностей («Бога нет»), пылает эсхатологическая жажда; и чем менее значимы оказываются ценности, тем сильнее и сильнее разгорается эта жажда, которая и составляет ядро, движущую силу русского нигилизма. Все здешнее — чушь, «все не то», однако он не может сказать, а что то, чего он желает. Страшным нигилизмом просто отравлены лучшие герои Достоевского — ведь и блистательный и загадочный Ставрогин не эту ли тайну хранит и уносит в могилу?

Можно сказать, что все наши революционеры и анархисты, и террористы, и прочие бесы были просто несостоятельными, слабыми мыслителями, — потому что они не умели (или не желали) сформулировать главную проблему. А ведь высшая ценность одна, стержень русской жизни один — Бог, и если «Бог умер», по выражению Ницше, то никакие иные ценности или идеи не спасут, и сильный мыслитель это сразу понимает и не будет искать сомнительных убежищ в иных идеях…

А страшен русский нигилизм именно этой однозначной решимостью: нигилист как бы говорит вам: все, тут больше нет смысла, тут больше делать нечего, вперед, к следующей остановке, и может, там состоится вожделенное Царствие Божие. Да, потому что в глубине души русский нигилист — мечтатель, утопист.

Это опаснейшая сторона русского нигилизма, и плоды ее, как говорится, налицо — нас тут интересует более другая сторона, экзистенциальная, плодотворная. Лев Шестов писал об откровении как основе любой идеологии, любой жизни, мысли и пр., и он писал, что если в центр, во главу угла поставить откровение, то, разумеется, начнут лгать. Каждый сможет прийти и сказать, «что он Магомет и был в раю» — да, Шестов согласен на это, и ради такой правды он готов «проплыть океаны лжи».

Вот настоящий, плодоносный и великий, нигилизм! Тут шаг вперед после Достоевского (вещь редкая!), тут человек как бы признает мир ложью, оболочкой, царством сатаны — мелкого и ничтожного беса, на которого и обращать внимание не стоит, как, впрочем, и на легионы бесов, бесенят и проч. тварей, им порождаемых… Этот мир как ложь человек проплывает ради частицы смысла. Мне тут видится мощь! Сила! Надо обладать истинной решимостью и мужеством, чтобы так отвергать мир.

Сквозь абсурдность мира видится возможность высших порывов и истин — в этом смысл всего модернизма.

 

Иррационализм

Шестовский иррационализм строится на некой промежуточной позиции человека: он танцует между бездн, догм, состояний, неуловимый и неуязвимый — это очень красивая философия (если вообще философия в традиционном смысле — потому что и к мысли, и к системе он относится с тем же пренебрежением).

«Кто наделил истину такой неслыханной властью…» — вопрошает он с улыбкой 1. Да и какие такие абсолютные истины известны философам?

Нужно выжечь, вытравить из себя все, что есть в тебе тяжелого, каменящего, пригибающего, притягивающего тебя к видимому миру… (44)

— тут русский нигилизм взлетает в сияющую бездну, становится вдруг свободным и плодоносным; он освобождает вас от всех и всяческих доктрин, и символов, догм и идей, от всех этих «голов Горгоны» (увидев которые, как известно, античные герои окаменевали) и ставит человека в позицию выбора. Потому что выбора нет там, где царят окаменевшие идеи и формы, выбора нет там, где навечно закреплена известная система (дутых, как правило) ценностей.

Надо вырваться из «кошмара действительности». Здесь снова русский мыслитель воюет с реальностью и побеждает ее. А, кстати, когда мы попали во власть этого кошмара? Шестов отвечает:

Протянувши руку к дереву познания, люди навсегда утратили свободу. (103)

— да, они стали не жить (свободно и чисто, вполне, как жили Адам и Ева в раю), но познавать, анализировать, и между разумом и бытием открылась бездна, которой человеку невозможно оказалось преодолеть.

Шестов пишет об Аврааме: Авраам, когда шел в землю обетованную, «не знал, куда идет», т.е. не из какого-то знания о земле, где ему надлежит жить. Он ничего не знает. И Бог не знает. Вот характерная цитата:

Бог ничего не знает. Бог все творит. (147)

— именно так и должен жить человек, исходя из творчества жизни, а не из знания о ней. И какие бы мудрости не изрекал Сократ, он становится рабом этих идей, в то время как Авраам свободен вполне. Так решается Шестовым спор между Афинами и Иерусалимом, двумя философиями, двумя цивилизациями, которые являются краеугольными камнями и нашей, и всех последующих культур…

«Всемогущее Ничто», голова Горгоны — вот истинное чудище нашего мира, нашего ума, давящее, уничтожающее волю и свободу. В том числе и волю философов, потому что, по Шестову, все они так или иначе смирялись с этим Ничто, отказываясь от Откровения.


1. По кн. «Афины и Иерусалим», изд. «Имка-пресс», с.337

В.Б. Левитов
9 ноября 2018

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление