«…И дверь отворю»

Россия — сочинитель.
А. Панченко

Когда байроновский дон Жуан мечется по Европе, он каждый раз попадает в глупую, нелепую или невыносимую ситуацию. Получается, что турецкий гарем (где тебя просто обращают в девицу с целью насладиться твоими прелестями, не спрашивая твоей воли) или русский двор (где это делают просто среди бела дня, без всяких ухищрений и гаремов), или английский замок, или греческий остров — везде человек оказывается одинок и нигде не может найти понимания, не может найти своего. Реальность оказывается враждебной человеку.

Однако европейская литература пошла по иному пути: герои французских романов «завоевывали Париж», герои Диккенса, при всех трудностях и милых приключениях, все же, в конце концов, счастливо и комфортно располагались в этой реальности, и так дошло до конца XIX века. Тем отличаются такие титаны, как Бранд или Валленштейн, что они преодолевают реальность: в кольце наступающих орд, в кругу измен, герцог Валленштейн гордо идет вперед, и никто не понимает, какая идея ведет его, что придает ему силы?..

Александр Панченко интересно рассуждал о России, русской истории. В России мы все — сочинители, говорил он, — все время сочиняем то, чего не было вовсе: и железная дорога не на «косточках русских» стоит, и не построили большевики «города-сада». Не строим нормальную реальность, а как бы сочиняем ее, на каждом новом круге развития иную. Какая-то страшная болезнь бессилия! И действительно ведь, все у нас сочинители: вот, теперь каждый мало-мальски известный политик спешит выпустить книгу, в которой он — снова! – сочиняет то, что должен был бы сделать.

Ну, с историками мне лично давно все ясно: они лгут все и не лгать не могут, потому что жизнь невозможно запихнуть в историю. И с писателями тоже все более или менее ясно: духовная и нравственная импотенция развилась в советскую эпоху так пышно, что породила орды писак, и эти люди, не в силах создать что-то настоящее, сочиняли. Сочинительство стало доходной профессией: толпы оболваненных обывателей готовы были читать, смотреть фильмы про целину и то, как честный колхозник борется против пьющего и циничного начальства, желая выращивать для родины хлеб.

Возник кошмар книжности! Миллионы и миллионы томов, огромная и по тиражам мировая литература возникла и в миг единый исчезла, как привидение — будто и не было ее вовсе!

И тут у меня возникло сомнение. Сомнение в том, что русские — такие уж сочинители… Я вспомнил, к примеру, отрицательное отношение к тиражам того же Пушкина, не говоря уже о яростном борце с «бичом книгопечатания» — гр. Толстым.

 

Вот картинка. Придворный поэт пишет стихи, это модные стихи, которые знает наизусть весь Петербург, и отчасти тут сочиняются отношения. Однако все время присутствует что-то глубокое, какое-то раздумье, что ли… И вот, фельдъегерь везет его в Москву к новому государю. Пушкин не ведает, что будет: ссылка, тюрьма, помилование? И он пишет вдруг — как гром среди ясного неба! — «Пророка», а ведь это страшное, мощное, бесподобное для XIX века откровение! Тут человек в миг истины, миг вызова сбрасывает маску пиита, камер-пажа и модного стихотворца и предстает перед нами в грозном обличье Пророка, которого каждый шаг исполнен волей Божьей. Реальность так легко пройдена насквозь и отброшена…

А Онегин? Ведь он переживает реальность вполне — тут тоже ничего не сочинено! Автор воспевает «ножки милых дам» — Онегин устал от них, автор любит балы, рисует пленительные картины — в онегинской мучительной реальности они тотчас меркнут, и в том главная пружина, главный узел великого романа… Реальность мучит, томит, и он хватается за эту последнюю соломинку, эту «обидную страсть» к Тане, но соломинки не спасают никого. Реальность безжалостна, и как, опять, страшно стоит одинокий герой, слыша звон шпор входящего мужа. О, как меня мучил этот звон шпор! Сколько в нем безнадежности, пустоты, обреченности — кандалы так не звенят никогда!

Он прошел реальность до конца. Он пытался сочинять: носил маски модного денди и поэта, землевладельца и дуэлянта, соблазнителя и Чайлд Гарольда, но ничего не вышло. Человек и реальность стоят друг против друга насмерть, и никто не уступает.

И у другого нашего самого любимого героя — Печорина — перед глазами слишком тривиальные типы: ну, что может быть банальнее княжны Мери или Грушницкого, или Вернера?! Убогий Казбич, на их фоне, кажется просто романтическим героем! Но не обманывайтесь: тут та же удушающая реальность, а любовь дикарки Бэлы — та же «обидная страсть», которая точно так же не спасает героя.

Они стремятся как бы пройти реальность, победить мир и стать свободным от мира для некой горней цели. И они действительно побеждают его: свободен пушкинский Странник из одноименного стихотворения, и свободен Печорин, бросающийся в хату с безумным казаком, чтобы победить этот дикий, пьяный, безумный и ничтожный мир. Кстати, «победить мир» — это ведь не мы тут сами сочинили — читатель давно уже догадался, что это слова Христа:

Не бойтесь мира. Ибо Я победил мир.

***

Да, у Томаса Манна в «Волшебной горе» сделано своеобразное открытие в европейской культуре: наша европейская реальность больная и уродливая, все нелепо, и наш комфорт и уют — это уют лечебницы. Однако для России это не открытие. О чем же тогда писал Чехов в «Палате N6», «Вишневом саде», не говоря уже о «водяном обществе» в великом лермонтовском романе…

Мы очень рано поняли условность реальности, ощутили в ней отсутствие живых корней и соков, духовного содержания, нравственного смысла. И потому всегда — и в XIX веке, и в XX — были честные, умные люди, демократы и мыслители, которые звали нас бросить эти бесплодные метания и обратиться к реальности, построить нормальную жизнь…, ту самую жизнь, которую описывают Манн в «Волшебной горе» и Кафка в своих рассказах.

Нет, Россия никогда не согласится на это.

Когда ей сообщили, что Бога нет, она принялась изобретать богов и святых: отсюда наше обожествление писателей, а потом — когда и писателей запретили почти всех, — политических деятелей: и плакали на похоронах Ленина, и над Сталиным слезы проливали, и все ведь неспроста: без иного мира, без святости, без сверхзадачи жизни нет для русских и самой жизни: как таковая она совершенно теряет всякий смысл и, как в известной сказке, обращается в бесполезную черепицу. Пьем водку и вздыхаем: нет смысла…

 

«ПРОРЫВ К БЫТИЮ»

Бердяев сказал эти слова, в которых и выражен точно и ясно смысл этой эсхатологической жажды русского человека, который не видит никакого смысла в данном (а что ж ломаться, если смысла нет?) и желает прорваться к иному, однако в этой жажде, в этом его стремлении нет пошлости, нет жажды устроения: он желает этого прорыва вообще, а не именно сегодня и здесь.

Как бы понимая глубинными своими интуициями, что сейчас и здесь вообще не может быть никаких прорывов, вообще нет бытия.

Когда в «Бесах» происходит знаменитая сцена убийства Шатова, и людьми овладевает страшное затмение, и убивают надежду, в диком клубке сплетаются, кусаются и воют бесы, Виргинский шепчет: «Не то, не то…» Это мучит и Ставрогина. «Не то, совсем не то…» — кричит криком измученный Раскольников, понимая, что из идеи его ничего не вышло. Старушонка только доказала ему, что он «окончательно вошь», вышел на площадь каяться, смеются, опять не то!

Мало русскому человеку данного и не желает он никакого устроения /и эта мысль важнейшая навсегда, она помогает и понять происходящее теперь в России, и многое помогает предвидеть и предугадать/; и такой человек не поверит, что чего-то достиг: так велики его притязания, что его вовсе не удовлетворит и самый великий, самый громадный Поступок, самый даже решительный шаг. Страшно и безысходно он все подвергает сомнению: вот, герой жаждет борьбы, величия, он одной ногой в Вечности, а Свидригайлов вдруг и говорит, что никакой Вечности, может, и нет, а Вечность — это просто какая-нибудь «банька с пауками»… Как тут с ума не сойти!

Я не Бога не принимаю, я мира, им созданного, не принимаю… —

в этих важных словах Ивана Карамазова не столько ненависть к жестокости и неравенству в человеческом мире: неприятие мира постулируется как норма. Мир дан, чтобы его отвергнуть.

А можно ведь пойти и дальше, и сказать: неприятие мира и всего, что в мире, есть условие приятия Бога, потому и брат Иван, безбожник и атеист, на самом деле ближе к Богу, чем юный Алеша, инок, который не познал еще мира как основы, как материала, как препятствия, а потому и в духе утверждать еще ничего не может, потому старец и посылает его в мир.

 

Устроение в мире мы понимаем так: человек связывает все свои надежды, все устремления и дерзновения именно с тем, что ему реально и зримо дано тут, на земле. Он при этом может и верить в Бога, и ходить в церковь, только часто бог и церковь становятся просто дополнениями к его чисто обывательскому мирку: нам в России эта протестантская вера не совсем понятна. Зачем он ходит в эту церковь? С соседями общаться, что ли? Ведь если он все или почти все, примиряющее его с миром, получил уже, зачем вера в Бога? Чего ждать? Ради чего жить и бороться? Бездуховная жизнь исконно пошла. Ну, деньги, тачки, что там еще…

Может, тут особое устройство европейского ума, который в покое и комфорте постигает как бы первую стадию райского уже бытия — мы в России такого вообразить не можем. Мы к этому не стремимся, хорошо это или дурно — не ведаю… /Для экономики — ужасно./

Мы знаем, что тут плохо. Помните сцену на Сенной из великого романа, когда Раскольников спрашивает прохожего, любит ли он слушать уличное пение в сумерках, когда дождик моросит?.. За пеленой серых сумерек, за моросящим дождичком, за здешней суетой есть нечто высшее, ради чего надо жить. И потому герои нашей классики любят эти сумерки и хаос, за которым что-то грезится, и все они рвутся куда-то: несчастный Иванов — к Лебедевым, сестры — в Москву, а чего стоит великий финал толстовской великой жажды…

О, поймите, что нет никакого смысла искать тут смысл! Тот убогий смысл капитализма, которым так увлечены иные у нас теперь, и искать не надо – вот он, иди, жри… Вот и крутят нас порывы; но смысл не в этих порывах, не в ценностях, ради которых порывы /ценности неясны/, смысл — в том, что это порывы, прорыв к живой жизни, которой тут нет.

Кстати, у Толстого именно возникает иллюзия, что он, как Оленин, хочет именно стать «одним из них», но не удается никак — и не удастся никогда, в этом великая художественная правда его творений. Не удастся стать зверем, частью природы, дядей Ерошкой, потому что ты высшей доле причастен, и хотя и не умеешь назвать ее, она влечет тебя, таинственная и необоримая. Если это не так, человек может жить в России и даже счастливо жить, но в нем нет ничего русского.

Оговоримся: речь тут идет о героях, т.е. людях, которые выразили национальный тип вполне, которые воплотили заключенное в этом типе основное противоречие /а на нем стоит любой национальный тип/. И, конечно, тут можно многое возразить, ведь подобные максимы всегда опасны; можно сказать, что русский человек по природе человек мирный и общительный, видит смысл в укладе и быте, и поесть вкусно и выпить не дурак, и пр. — однако тут речь не о привычках или психологии, а о том смутном ощущении, которое вдруг посещает этого мирянина после трудового дня, а зачастую и бросает его в очень сомнительные пороки. Ведь всякое ощущение в живом человеке может принимать самые неожиданные формы: неприятие русской реальности часто обращалось в призывы создать иную реальность, «нормальную жизнь», «светлое будущее» и пр. Так ведь случается с любым мастером: материалы не те, знает, что стол хороший не получится, а все равно делает: нужен же стол, чтобы на нем есть!

Отсюда наше вечно саркастическое отношение к правительствам и вообще любым лицам, которые занимаются устроением здешней земной жизни. Они не внушают нам доверия. Мне кажется, у русских людей доверие вызовет, скорее, человек, который все время заикается и думает долго, прежде чем сказать слово, а когда говорит его, то ничего не говорит окончательного и положительного — типа: «Вот, через три года обязательно будет то-то и то-то…» У мыслящего русского человека вызывает брезгливую жалость деятель, который искренне уверен, что вот, теперь он возьмется за дело, и решит проблемы нашей российской жизни… Примеры не привожу, потому как они на каждом шагу.

И русские мыслители писали об этом конкретно. С.Л. Франк в своей гениальной книге «Непостижимое«, о которой разговор дальше, писал о непостижимости великой РЕАЛЬНОСТИ, неразделимом и вечном таинственном всеединстве, коего всякий из нас является частицей.

И кто не понимает этой самоочевидности реальности и ее непостижимости — кто не понимает радикального различия между самой реальностью и «действительностью», — тот есть просто слепорожденный.

Тут выражена та же мысль с иной стороны.

Слово «действительность» у Франка стоит в кавычках: в действительности все условно, это именно внешний /и тем уже чуждый человеку/ мир, борьба с ним и составляла веками смысл русской жизни и русской мысли и творчества.

 

Кириллов

Кириллов, герой «Бесов», убивает себя, подписывая признание в убийстве Шатова. Он тем самым побеждает мир без Бога, безбожную и бессмысленную действительность, убивая себя как человека, как существо, ощутившее в себе Бога, себя — Богом. Это самый русский образ на свете, в его мрачной решимости столько грозной силы, победного порыва, безумного величия, что до сих пор весь мир диву дается.

Кириллов рассуждает о Христе, Которого природа /или, в наших терминах, действительность/ «не пожалела»:

А если так, если законы природы не пожалели и этого, даже чудо свое не пожалели…, то, стало быть, и вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке.

То есть, само явление Христа — доказательство лжи мира сего, о чем, кстати, и Сам Он неоднократно говорит в Евангелиях. Однако Христос не просто говорит! — Он-то великой Своей жертвой снял с рода человеческого проклятие, и Кириллов просто-напросто идет по пути Христову, идет за Христом:

Я начну и кончу, и дверь отворю…

То есть, убив себя как ложного бога, каковым меня сделала эта дурная и пустая жизнь, убью и уничтожу эту действительность, докажу, что в ней нет смысла, ее гасишь, как свечу.

И дверь отворю…

Когда чашка полна воды, вода не сразу переливается через край, но образуется так называемое поверхностное натяжение, и только какая-нибудь щербинка или трещинка помогает одной, первой, капле вырваться из-под этого натяжения, и за ней проливается струя… Мы живем, связанные круговой порукой мирской логики. Жизнь есть жизнь, говорим мы, пока первый из нас не выйдет из строя, не заявит своеволие, не воздвигнется на бунт против этой мещанской круговой поруки, уютной слепоты. Этот бунт будет так же абсурден, как абсурден поступок Кириллова, который в страхе, в конвульсиях спускает курок и грохается на пол! — как абсурдна и темна вся русская история, однако мы верим, что в этом диком отвержении данного, во тьме бесовщины и отречения она, Россия, отворяет дверь миру в духовное завтра.

В этом смысл нашей истории, жизни, культуры. Наша идея.

В.Б. Левитов
8 ноября 2017

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление