ГлавнаяРоссияТайная РоссияИдеиДемократическое наследство

Демократическое наследство

Отмеченный русскими мыслителями духовный кризис интеллигенции имеет свой корень в Некрасове как символе целой эпохи, революционно-разночинско-демократической эпохи русской жизни.

Интеллигентское понятие народного счастья как основы мысли, работы интеллигента полностью захватывает ум Некрасова и его единомышленников. В его большой поэме Гриша приходит к общему от личного: лично человек не может быть счастлив — да это, т.е. вопрос, счастлив или нет данный, конкретный человек, не слишком занимает самого Гришу в отличие от семи странников — главных героев поэмы. Счастье может быть только общим.

Этот рай на земле мыслится как результат борьбы. Счастье можно установить — не восстановить, а установить заново, т.е. в отличие от всех предыдущих рецептов счастья, религиозных, например, здесь не восстанавливается искаженное, но устанавливается, открывается по плану счастье: путем изменения всех условий и содержания жизни. Все заново! Прошлое есть лишь гнет и произвол, позор дворянского правления, страшный сон русской истории.

История здесь тоже понимается как сплошной кошмар. Более того, у Некрасова она не занимает никакого места, в ней нет смысла. Почему-то всегда говорят о Толстом как отрицателе исторической науки — Некрасов, оказывается, идет гораздо далее графа Толстого: он вообще отрицает национальную историю на том основании, что у нее не было здоровых оснований. Он может написать замечательные строки о женах декабристов, но именно как о «русских женщинах»: в них тут дело, а не в каком-то историческом событии, служащем к славе России.

 

Это связано и с темой России.

Поэт-гражданин полон сострадания и ненависти к родной стране, эта любовь-ненависть, «уста вооружив сатирой», призвана карать. Как и Гоголь, Некрасов видит иную Россию: за некой дымкой времени видится Могучая Русь, ради которой стоит и отрицать, и карать. Однако сам поэт ощущает невольный ужас (гоголевский — после выхода в свет I тома поэмы) перед собственной ненавистью: что-то живое в нем восстает против отрицания и ненависти к родной стране, конкретной, исторической, во имя, пусть и красивого, но… дыма. Однако сам он пишет о роке, которым ему было суждено стать отрицателем, глашатаем новой эры. Как это совместить?

Фатум выбирает поэта. Сегодня фатум выбирает в поэты гражданина. Некрасов ощущает невозможность отступить от этого, он и устал уже от отрицания, но просто не может стать иным, петь иное душа не в силах, т.е. не потому, что он сознательно (разумом) выбрал этот путь, но рок, фатум выбрал его.

Замолкни, муза мести и печали! —

он может восклицать сколько угодно, но она замолкнет только со смертью поэта. Такова легенда. А реальность? «Сейчас полезнее отрицать, мы и отрицаем…» — не эти ли простецкие слова Базарова тут уместны? Потому что легенда о фатуме приходит в довольно простое столкновение с рационализмом некрасовской интеллигентской правды, которую его гражданин довольно просто излагает лежащему на печи поэту:

С твоим талантом стыдно спать…, и т.д.

Следовательно, фатум есть только название, красивое имя для этого интеллигентского разума, который велит заняться наконец народным счастьем, отработать, отдать долги народу, чтобы успокоить свою измученную совесть; это особая интеллигентская совесть, которой мало раскаяния: ей дело нужно, она не замаливать хочет грехи, но действовать!

Действие от отчаяния всегда опасно…

Вообще, диалектика идея-действие интересна. Идея рождается как синтез действительности, реальной жизни, и требует действия во исправление этой жизни. Морализм интеллигента бросает его на исправление зла. Моралист никогда не видит целой картины и потому не в силах рассчитать все следствия от своего действия: что до того, что крестьянин, например, не готов к самостоятельности, грамотой не владеет, расчетов не знает и пр.? — важна лишь моральная сторона дела. Важно исправить зло, которое мы (я) нанесли народу. Таким путем идея, возникшая на основе анализа всей картины, искажает эту картину, внедряясь в действительность, и в этом опасность голых идей.

Кто более эгоист (фигура, столь ненавистная Некрасову): философ-идеалист или демократ-революционер? Первый отрекается от «насущных нужд» масс, второй во имя их существует, однако это внешняя сторона, так сказать, форма, девиз. А на деле? А на деле демократом в лице Некрасова движут личное раскаяние, личное нетерпение, личная и весьма произвольная идея, в то время как идеалист отрекается от личного во имя всеобщего, покоряется абсолютным силам и ценностям. То, что делали шестидесятники, в этих терминах определяется не иначе как социальный эгоизм.

Эта поверхностность (а всякий эгоизм ведет к ней) отражается в изображении России, Петербурга и пр. у Некрасова.

 

Вообще, описательные жанры не так легковесны, как кажется. Существует обычно народная, более древняя, традиция в описании: страны, города, праздника. Писатель часто следует за этой традицией, и таково большинство бытописательных опусов, однако писатель, поэт может и найти свою форму, только хорошо бы, чтобы она не уступала по силе выразительности народным формам. Таков «Петербург» Белого. Таков Петербург Пушкина и Достоевского.

У Некрасова тоже есть свой Петербург, хлябкий, туманный, с моросью и детским гробиком на пустой улочке, и вообще «мерещится мне всюду драма». Отношение к этому городу у него какое-то мистическое, он словно выискивает всюду ужасы, и все за какой-то тусклой пеленой, нет живой жизни, она словно замерла, замерзла, как герои из гениального «Еду ли ночью…», потому что она не нужна, потому что интеллигент от нее с ужасом отрекается! Но нельзя поэту взять да и убрать действительность за некую дымку! Да и Россия ведь не просто «Несжатая полоса» — есть в ней и иное многое. Опять же (с чего я начал), сам народ совершенно иначе рисует Россию в своем творчестве: там и удаль, и Стенька Разин, и гульба, и все им нипочем! А Некрасов-то идет за народом, копирует его формы и жанры…

И получается имитация. Имитация есть смерть искусства.

 

Для нас же это все важно потому, что значение Некрасова для современной нашей поэзии весьма важно: он отец современной поэзии, он не только формы ей дал, но и идеологию. Его неожиданные сюжеты, трагизм современной жизни, мрачные образы и впечатления, страстность довлеющая и т.п. вошли в плоть и кровь современной лирики. Имажинизм, страстность и разбросанность, материализм и отказ от цельности, гармонии — от всего, чем веками жила великая лирика, кажется, призваны к некой великой цели, во имя которой стоит жертвовать всем этим. Какова же она? Современные поэты и вовсе утеряли цель, а поэтику (как простую? позволяющую любому покрасоваться, крикнуть, заявить высокие чувства или просто соригинальничать?) усвоили.

Народная стихия, народная поэтика в том числе, несет свои идеи. Да и вовсе не идеями она жива. У нее воистину есть «живая кровь», и свои, питающие ее, соки, традиция, уклад, многое иное. Когда берутся народные формы, и в них выражаются западные экстремистские идеи, получается странное смешение «французского с нижегородским», которое так трудно оправдать и понять.

 

Духовный горизонт бесконечен. Там человек находит неимоверное количество путей, вариантов; парадокс заключается в том, что, хотя там много неясного и неразрешимого, однако конфликт всегда многозначен, нет обреченности данному, этому вот исходу… Но там нужна огромная выдержка, то, что Ильин называл духовной верностью, духовной ответственностью человека.

Он лишен такой ответственности — потому кидается в реальность, желает ответственности действительной! Но возможна ли действительная ответственность без ответственности духовной? Тут же ломается мировоззренческая пирамида. Извините, но тут просто комплекс неполноценности! Мы видим теперь, как сталкиваются эти волны политической безответственности в хаосе российской «демократии»…

В «Отцах и детях» в сцене под стогом Базаров злобно говорит, что их с Аркадием споры состоят из общих мест. Вот что мучит этого мыслящего человека, интеллигента-разночинца. Он понимает, что правды у него нет, — и принимает это отсутствие правды. Только один этот момент интересен в нем для меня: человек принимает полную свою духовную несостоятельность, и в нем совершенно не просыпается… ничего. С ним невозможно говорить на языке духа, его нельзя убедить. Сейчас у нас много таких людей: сам словарь их полон злобных упреков, вожделений власти. Они как бы говорят: да не знаю я ваших «ценностей», оставьте меня в покое; надо сделать так и так — и все будет хорошо! Что будет хорошо?

Это пошлость, подтачивающая нашу российскую реальность.

Пошлость, т.е. поверхностность, простота, элементарность мышления, когда простым манером решают сложные проблемы, и получается обязательно драма и кровь. Да вот, пожалуйста:

Умрешь не даром: дело прочно,
Когда под ним струится кровь…

— знаменитые строки из «Поэта и гражданина» с этим чудным многоточием в конце. И далее:

А ты, поэт! избранник неба,
Глашатай истин вековых,
Не верь, что не имущий хлеба
Не стоит вещих струн твоих!
Не верь, что вовсе пали люди;
Не умер Бог в душе людей,
И вопль из верующей груди
Всегда доступен будет ей.
Будь гражданин! служа искусству,
Для блага ближнего живи,
Свой гений подчиняя чувству
Всеобнимающей Любви…

Как все это звучно и прекрасно! Ах, как подчас дико выглядят иные, ставшие, на свою беду, слишком знаменитыми строки! Но их надо поднимать — не для того, чтобы посмеяться, — однако в них скрыт смысл, а часто и причина вековых заблуждений, многое, многое скрыто в них!

Во-первых, что это за небо , чьим избранником является поэт? Неба избранник… т.е. Божий? да и струны «вещие»? Значит, тут полная аналогия с пушкинским «Пророком». Какие же «истины вековые» он сообщит?

Не умер Бог в душе людей —

какой Бог? Наш Бог — Христос, однако тут о чем-то совершенно ином речь идет. Тут служат не Богу…, а искусству. Написано: «служа искусству» — земное и небесное перемешалось в какой-то ком, так что гражданин, который не Божий сын, а «Отечества достойный сын», идет на все, презирает все заветы, может и жизнь погубить, и чужую кровь пролить во имя Отечества. И призван он на это почему-то богом…

Христос же не говорил ни о каком отечестве…

Вообще, странная какая-то вера: тут не молитва, а вопль («из верующей груди»), и этот вопль похож на лай пса, который

Бешено на ветер лает (!)

Любой ценой, с любыми жертвами, но — важна деятельность, поступок, подвиг, даже не так важно, во имя чего, — потому что мы видим, что тут какая-то псевдодуховная белиберда. Именно та интеллигентская «духовность», когда общими словами о «Всеобнимающей Любви» заглушают полную духовную слепоту и душевную одержимость (которую и принимают за духовный порыв).

Да и цель всего этого порыва гражданина прямо противоположна и Богу и всему, что Бог заповедал людям: тут ведь хотят земного устроения, рай на земле создать без Бога, прикрываясь его именем и словами об этой Всеобнимающей Любви! —

и опять что-то не так: не всех , далеко не всех «обнимает» эта любовь. Тут есть ведь много врагов, которых надо будет погубить из-за этой любви, и уж наверняка не щадить: любовь-то не простая, а «Всеобнимающая»!

Да и сам Некрасов понимает многое из этого! Он же с самим собой — как всем известно — ведет спор в этом эпохальном стихе. Поэтому мудрый и слабый поэт возражает, что

Блажен безмолвный гражданин —

тоже хорошая строка! Действительно, блаженны эти слепцы, выдумавшие свою «духовность», свою новую «религию земных нужд» и упивающиеся словами о «всеобнимающей любви»!

 

Итак, осудив «певцов» и «мудрецов», Некрасов выдвигает новую религию и гражданина как ее бога: «железную» (так и написано), могучую фигуру, которая «гордо» восстает над руинами и жертвами, и под ней — знамо дело! — «струится кровь»!

Действительно, иногда полезно прочесть давно известное!

И вот — сегодня, как и вчера, — мы слышим эти их незабываемые термины! Вы знаете, к примеру, что такое духовная потребность человека по мнению нынешней компартии России? Что стоит на первом месте, к чему рвется человек душой, что питает его дух, о чем он молится?

О продолжении рода!

Это называется духовной потребностью, т.е. у этих людей осталось вот это последнее… Инстинкт стал Духом! Что угодно может стать чем угодно когда угодно! Это царство Упыря, где все слова, все понятия, все святыни определяются произвольно, из некой ученой башки; тут невозможно спорить, доказывать, апеллировать к духовному опыту человечества, вековым святыням Отечества. Нет Отечества — есть родина, страна, где родился; и нет святынь — потому что святыней может стать все что угодно: Мавзолей какой-нибудь, строение эпохи XXII династии, или цезарский бюст в фойе. Мы вне истории, вне Духа, вне Бога, вне России.

Демократическое наследство… Но оно наше наследство, и в данном случае отказываться невозможно. Надо долго думать, как нам с ним поступить теперь, что с ним делать?

 

Слово выдает поэта. Слово, сказанное по истине, от Бога, гармоническое, святое живет вечно, неизменно: оно не станет перевертышем, оно прочно. А случайное слово — пусть из самых благих побуждений выкрикнутое! — ждет случайная судьба. И это опасно!

Сказанное для данной обстановки, данной ситуации, оно вдруг совершенно иначе заиграет на ярком свете иных времен: вот, теперь в нашем духовном возрождении мы начинаем пристально рассматривать те слова, о которых не думали ранее, — автоматически читали на уроках этого «Поэта-гражданина»! И зловещая пустота, как опухоль, разрастается…

Может, в слове заложена магическая какая-то сила, огромная энергия, которую за века не истратить? И глупая песня, о которой все забыли, через сто-двести-триста лет снова зазвучит и отхлестает давно забытого поэта? И душа его будет корчиться в … Но это уже слишком! Никто не читает этого «Поэта-гражданина», о нем забудут через год!

Так ли? Наоборот, теперь новые лидеры — демократы, истинные граждане Отечества, поднимут его снова на щит: громкий треск нужен всем! Политик — это человек с условной этикой. Да и есть ли на свете что-либо безусловное? Есть. Возьмите пушкинский «Пророк», и вы поймете, что есть. И никакие времена, нравы, вкусы, идеи не изменят тут ни йоты.

Мы вступаем в опасное время…

Мы пробуем, рассматриваем на свет ценности. Мы станем теперь — если мы честны и желаем очищения, — отбрасывать их. Но по какому критерию? По какому праву? Во имя какой такой цели?!.. Но совесть, вкус, наконец, Бог требуют от нас чистоты. Люди ждут от нас, теперь от нас! — слова, а откуда взять его в этих смердящих подземельях, где мечутся обезумевшие летучие мыши, и снова мыши, и снова — мыши, мыши, мыши! И нет птиц.

 

Что же это такое, гражданственность? «Гражданин, Отечества достойный сын…»? Она все время вырождается, вот в чем беда. Отчего так?

Оттого, что мало просто воли к деланию блага, любви к Родине. Нужны святыни — реальные ценности, а не просто красивые слова. И потому простодушный человек, решивший любить Родину больше других, вдруг ощущает, что он запутался… Не хватает этих главных мет, ориентиров: сталкиваются интересы родины и просто людей, идеи и верования, мечта и обычай, и он не может, как ни бьется, разрешить этих смертельных противоречий.

А может, он потому и счел себя гражданином, лучшим, чем иные, что в его глазах установилась простенькая картинка, он понял любовь к этой своей Родине слишком элементарно, плоско? Увлекся дешевыми идиллиями, не осознал великого опыта борьбы и падений других, не худших, чем он, граждан?

И потому мы видели не раз, как поэт или писатель, заявлявший талант, писавший хорошо и актуально — т.е. он сумел почувствовать идею времени и выразить ее, это важно! — вдруг обращался в мракобеса или иного мелкого беса и терял вдруг в наших глазах всю свою привлекательность… Как часто такое бывало с нами!

Полно блуждать в противоречиях гражданства.

Полно предъявлять свои терзания и сомнения, несдержанность или экстремизм как идеал гражданства, любви к Родине. Многие на этой земле любят родину. Но они любят ее просто, рационально и нетерпеливо — они не знают любви трудной и трагической, полной падений и сомнений; они не исследовали, не мыслили о ней, не понимали невозможность для человека — если он воистину гражданин — тронуть и КАМНЯ на святой земле отцов!

Гражданин не тот, кто швыряет призывы, а тот, кто задает вопросы (как сам Некрасов). Не тот, кто жарко любит, а тот, кто трудно постигает. Не тот, кто еженедельно выдает варианты решения всех проблем, а тот, кто понимает условность любых окончательных решений. Это очень трудная судьба — гражданство.

*

Однако и отрицание, и вопросы имеют предел. Шестидесятники выдвинули фигуру Базарова, тоже сегодня весьма актуальную.

Большие художники Гончаров и Тургенев присматриваются к этой новой фигуре. Базаров и Волохов грубы и схематичны, однако и завораживают некой внутренней силой. Дело в том, что их мерят по старым духовным меркам. Цинизм принимают за самоотречение, в пустоте их прозревают какой-то смысл; короче, Гончаров (а тип принадлежит по праву ему) переоценивает Волохова. Да и что сделал этот «новый деятель»? Он умеет только осквернять, разрушать — в нем нет никакой правды, никакого смысла, ответственности, что Вера, тонкая, глубокая Вера, быстро, хотя и драматично, понимает. И там, и тут — поражение.

Однако только Достоевский понял всю опасность этих людей, вдумался в это слово, точнее даже — слова: разрушение, «расчистить». Мы помним страшную картину бесовской, волчьей грызни в «Бесах». А разрушительская идея уходит вглубь, пускает глубокие корни. Мне кажется, и сам Достоевский сыграл тут роль… Но больше, конечно, Ницше — он становится любимым автором символистов, которые отрываются от земли, и будут, «как солнце!» Гибель, разрушение воспринимается как неизбежное. Надо сразу сказать, что тут был антимещанский пафос, и теперь уже, говоря о разрушителях, мне приходится оговориться, что такое разрушение нельзя назвать ни бездарным, ни вредным. Оно составляет противоречие. С одной стороны, оторваться от этого быта, обывательской трясины, нужен слом! — с другой, ломка, как оказывается, ничего не дает — да только кто ж мог знать, что окажется так!

Великим выразителем этой тенденции в символизме является, конечно, Блок. Вот, знаменитое «К музе» (1909 г.):

Есть в заветах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть,
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть

Тут вы уже не встретите обращений к народу и мольбы о его счастье: «поругание счастия»! Прокляты заветы: вера, Бог, обычай, уклад, история — ничего этого нет у «нищей России», которая погибнет ни за что ни про что, как это символически, конечно, и происходит с героиней стихотворения «Под насыпью…» — и это тело «во рву некошеном» — Россия.

Да и сама муза не светлая и зовущая, а «мученье и ад».

И была роковая отрада
В попираньи заветных святынь.

Какой соблазн! Когда мир брошен, его попирают, нет ничего близкого и святого, мир становится истинно символичен, и оказывается, что это опасно…

В поэме «Двенадцать» живая и больная почка разрушения взорвалась, потрясла всю публику. Эта поэма, конечно, не гимн революции. Она — благая весть именно о сломе, о катаклизме, сулящем вожделенное обновление. Она поет смерч космической силы, сметающий все на своем пути, по сути она футуристична. Писали о какой-то там антитезе («Черный вечер — Белый снег…»), но, по-моему, нет там никаких содержательных антитез — мир там пустыня, есть только:

Ветер, ветер на всем белом свете!

И вся прелесть ее — если можно так выразиться, — гимн не этим пьяным матросам, цену которым Блок прекрасно знает: взяли и убили Катьку и пошли дальше как ни в чем ни бывало: тут мораль отменяется во имя высших святынь, им совершенно неведомых, они — нули. Но именно они являются носителями этой энергии слома, разрушения, которого поэт ждет — для чего? в чем конечная цель этого слома? Тут тайна.

И идут без имени святого
Все двенадцать в даль,
Ко всему готовы.
Ничего не жаль…

Много писали о Христе «в белом венчике из роз», а мне представляются важными именно эти строки II-й главки. Эти элементарные существа, в уме которых умещается лишь два-три символа («шаг — враг — стяг»), совершенно освобожденные — от всего мирского, почти религиозные — апостолы! Однако «без имени святого». Тут именно стихия разоблачения такого человека, полной обнаженности, даже точнее: жуткой наготы! В жизни, в русской истории нет духовного смысла, нет «имени святого». Пустота воцаряется.

Трах-тах-тах! — И только эхо
Откликается в домах…
Только вьюга долгим смехом
Заливается в снегах…

Трах-тах-тах!

В символизме нет морали. Он весь в рывке, взлете, как и футуризм, поэтому не нам судить Блока за его тему, в которой гениально намечено столь многое…

 

Конечно, апогей нашей темы — Маяковский. Он футурист, т.е. принадлежит к единственному, на мой вкус, направлению в искусстве, задача коего — ЧИСТОЕ РАЗРУШЕНИЕ; там в вихрях сплелись ураганы — строк или мазков (у Боччони, Северини, Марка), и в этом не только нет никакого художественного, философского смысла — смысл вредит, разрушает футуризм. Мне это направление всегда казалось бесплодным /как всякое чисто переходное направление в искусстве/.

Маяковский вообще не задает вопросов, ничем не мучится, шагает широко и прямо — до поры, потому что жизнь мстит за бездумность… Весь футуризм — в стремлении улететь в завтра, где жизнь будет совершенно другой (опять полное разрушение), причем мне иногда кажется, что истинному футуристу совершенно неважно, а какой станет жизнь завтра. Завтра лучше сегодня, вот и все. Просто порыв, без смысла.

Предварительно стоит объясниться по поводу Маяковского. Он, конечно, крупная фигура нашей культуры, хотя как поэт совершенно безграмотен и элементарен. В нем, как известно, интересна его человеческая драма. Он заблудился в своей революции, стал ее врагом в конце концов, сам того не понимая. Большой человек, как нам всегда рассказывали, с огромным сердцем, обманутый и проч. Но мне кажется, это просто сентиментальность. Ну, мало ли на свете заблуждающихся — это их трудности, как говорится, почему мы обязаны водружать поэта в классики национальной культуры — русской притом! — только потому, что он заблудился? Мне жалко Маяковского — но на этом все кончается.

Итак, из раннего: «Из улицы в улицу»:

У —
лица.
Лица
У
домов
годов
рез
че..

Все дробится, исчезает — разрушение коснулось уже самого стиха, и слово, как перевертыш: годы стали догами, и наоборот. Даже не так важно, что в большинстве строк утерян вообще смысл, потому что футуризм и не желает видеть какого-то смысла в окружающем. Нас тут интересует именно это стирание, дробление, раскол: отрываются корни, приставки — являются случайные значения; все раскрывается, обнажается простым и блеклым — полный разрыв!

Лиф души расстегнули,
Тело жгут руки…

Душа, Бог, любовь — нет ничего святого, все расхристано, разбито. Даже руки телу мешают! Футуризм предъявляет свои правила игры, однако о чем он рыдает, о чем тоскует? Чувства становятся так же беспредметны, как и мир вокруг, — да иначе и быть не может, вот в чем наша главная идея. Мир, жизнь, реальность в полноте значений охранительны для человека, что, разумеется, не отменяет бунтов против мира.

Дело, конечно, не в форме и не в эпатаже. Когда вы смотрите на живопись Дали или Миро, при всех вывертах и условностях, вы ощущаете, что это написано живым человеком, тонким человеком, а у Маяковского (следствие всякой разрушительной, чисто разрушающей стихии) утеряно то самое человеческое «я», которое ему было, как известно, всего дороже, — как последнее пристанище, последнее богатство поэта. Вот, он летит над городом в одной из самых красивых своих поэм (и вообще ведь разговор у нас тут философский, теоретический — речь не о том, хорош или плох поэт Маяковский):

Я, златоустнейший, чье каждое слово
Душу новородит, именитит тело,
Говорю вам: мельчайшая пылинка живого
Ценнее всего, что я сделаю и сделал…

Тут тоска по живому, разрушенному, не признанному поэтом ранее. И сколько душу ни «новороди», той, прежней, Богом данной не вернуть. А мир опустел, живое в нем осталось — несколько пылинок, возможно. Воцаряется там особая СЛЕПОТА, страшнее которой для художника ничего нет: он теперь видит только крупное, великое — то душу родил сам, заново, а вот, сравнивает себя с Наполеоном.

Идите, изъеденные бессонницей,
сложите в костер лица! (?)
Все равно!
Это вам последнее солнце —
солнце Аустерлица!
Идите, сумасшедшие, из России, Польши,
Сегодня я Наполеон!

Комментариев тут не нужно. Однако это все какой-то кошмар, бред, в котором слились отрывки из классики («солнце Аустерлица»), символистские идеи и проч. «Все равно!» — вот лозунг дня. А в уничтоженном, пустом мире естественным образом возникает ореол собственного величия. Ты Бог, Наполеон — кто угодно — просто потому, что наконец-то больше ничего значимого нет; да вот:

Я стал на четвереньки
и залаял:
«Гав! гав! гав!»
(«Вот так я сделался собакой»)

Просыпается тоска по людям, по живому («Надоело»), однако в духовном вакууме трудно найти живое, и снова бушует истерика: найти непременно рай тут, сейчас, на улице. Это же обычная пошлость, и ее у раннего Маяковского слишком много… Все эти революционеры-футуристы в желтых кофтах ужасно грубы и пошлы, причем первое прикрывает второе, и наоборот. На улице что же? — «умная морда трамвая», и только, а люди, напротив, раздражают. Они отменяются как неидеальные, и тут обычная болезнь дилетанта и неуча: противоречие не осмысливается, а отменяется. А цель — чтоб все цвело и было красиво (апофеоз пошлости). И часто мне чудится, что это огромное «ЛЮБЛЮ» Маяковского — громадная розовая безликая и безглазая жаба, которая обымает меня со всех сторон. Какой ужас!

*

Что это за люди — разрушители?

Ни в коем случае не осуждаю их безоговорочно: в нашем мире было, есть и будет много того, что надо разрушить. Говорят, они совершенно необходимы. Кто-то сравнил их с муравьями, что ли… Я не знаю космической необходимости (очищения, расчищения, разрушения и проч.), я обычный земной человек, и я глубоко уверен в том, что жизни не переиначить, не переменить, как меняют декорации, и естественный ход развития, неторопливое поступательное движение и вековой опыт чего-то стоят.

Есть люди, которым не нравится существующее, раздражает «карта будней». Они все время перечеркивают. Возможно, в них бушует стихия бунта? Но бунт — иной, он содержателен? Впрочем, об этом мы поговорим подробнее ниже, а вот холерическое нетерпение все менять да низвергать, так ярко выраженное в бесноватой фигуре Ильича, много бед принесло России.

Зачем писать о Некрасове? — про него и так все ясно… может и ясно, но школьные программы по литературе каждый год пичкают детей теми же виршами, и все так же изучают эти «гражданские» стихи, усваивая навеки, что истинное призвание гражданина: разрушать свою страну. Полно, господа, осталось ли что разрушать?..

В.Б. Левитов
28 октября 2018

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление