«Для сладких звуков и молитв»?

Не для житейского волненья,
Не для тревоги, не для битв –
Мы рождены для вдохновенья,
Для сладких звуков и молитв.

Эти пушкинские строки поистине и породили бурю. Именно за них такие критики, как Писарев, предлагали «отменить» Пушкина, обвинения в «искусстве для искусства», безыдейности и проч. сыпались именно на тех поэтов, которые — в разные эпохи нашей истории — поддерживали и пытались следовать именно этому пушкинскому завету.

А это завет — именно завет, а не случайная полемическая строфа, хотя бы потому, что завершает программное и очень важное пушкинское произведение. А на самом деле все в этих строчках — если сбросить с себя революционно-демократический дурман, — так ясно, так свято и просто для нормального духовного человека… Поразительно, как в России не понимали великих!

Итак, человек рождается не для суеты, не для битв — это ведь само собой разумеется! Даже Лермонтов, который, как известно, «жаждет бури», в конце концов приходит к мечте о покое: никто не хочет добровольно окунуться в пучину тревог и битв. И мы рождены, полагает Пушкин, для чего-то высшего, святого, мы должны утешать сердца земные гармонией и слух небесный молитвой: гармония и святыня, поэзия и Бог — вот главные ценности человека. И по сути своей русская поэзия следовала этому прекрасному совету, рождая красоту и молитву, и в последние полвека именно эти качества усиленно и по приказу игнорировались.

Мы забыли, что поэзия — это красота и грация, особая пластика языка, могучий и светлый духовный порыв. И сам Пушкин, конечно, не просто оставил завет: он реализовал его, он оставил нам поразительные по духовной мощи («Пророк», «Анчар» — только наиболее известные и программные), лирической силе и красоте стихи.

Оставив на время в стороне первых, так сказать, гениев, в чем красота и духовная мощь русской лирики? т.е. качества и черты, которые свойственны многим поэтам? — существуют ли они? Красота… Но можно ли ее описать, нужно ли? Окуджава прав: нужно, и необходимо открывать ее, выносить на свет божий и показывать людям. Какой чарующей негой пронизаны многие стихи Баратынского. Вот, из послания к Дельвигу:

Я вспоминаю голос нежный
Шалуньи ласковой моей,
Речей открытых склад небрежный,
Огонь ланит, огонь очей;

Я вспоминаю день разлуки,
Последний, долгий разговор
И полный неги, полный муки
На мне покоившийся взор,

Я перечитываю строки,
Где, увлечения полна,
В любви счастливые уроки
Мне самому дает она…

Невозможно остановиться! Надо просто переписывать его целиком (что мы сделали ниже): тут столько мучительного и такого полного, светлого чувства, память так полна воспоминанием; простые события и движения переданы так мягко, нежно — полетно! А в конце мягкая самоирония так небрежно перечеркивает страстность — чисто по-пушкински придавая стихам вид именно дружеского послания, а не любовного признания красавице.

Изящная сила, удивительная убедительность рассуждения, способ­ность небрежно, легко, как бы между прочим сказать истинно великие слова, истинная скромность при громадном даре: почитайте его знаме­нитое «Муза» — там все это живо и ясно:

…Но поражен бывает мельком свет
Ее лица необщим выраженьем…

Тихая, легкая, увлекающая музыка вечно живой и глубокой, сильной мысли.

Красота является нам не обязательно в размеренных и гармоничес­ких строках, и что бы ни писал Брюсов, не в математике, конечно же, дело. В тютчевской «Последней любви», наоборот, цезура, сбои ритма, как бы некой властной силой — словно сама Любовь явилась, — раздвигаемые рамки строки!

О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней…
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!

Поразителен этот… восклицательный знак! Чем, вроде бы, тут гордиться — старостью?! Но эта «заря вечерняя» так могуча, так прекрасна, что поэту и в голову не приходит прятаться за словесные уловки. Он искренен, и в этой искренности любящего — огромная и красивая сила.

Полнеба охватила тень,
Лишь там, на западе, бродит сиянье, —
Помедли, помедли, вечерний день,
Продлись, продлись, очарованье.

Вторая строка похожа на строку прозы: она действительно медлит! Интонация живой речи придает стихотворению ощущение удивительной искренности, и на этой искренности поэт выносит нас в торжествующий финал;

Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность…
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство и безнадежность.

Все тут так парадоксально, так свежо (свежо «о последней любви!), и эта последняя строка повисает, как бы останавливается на размышле­нии, которое будет теперь с поэтом до смерти: эта строка длится полжизни… У красоты нет законов — врут теоретики, — вот, можно же рифмовать «кровь» и «любовь» и здорово!

У Тютчева красота таится в одной строке, одном слове, которое вдруг разом рождает в читателе ощущение, нужное состояние, в котором невозможно не прочувствовать слов поэта, не проникнуться его чувством:

Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора —

Как здорово работает тут одно слово! Поэт удивительно подбирает эпитеты — вот «Фонтан», первая строфа:

Смотри, как облаком живым
Фонтан сияющий клубится,
Как пламенеет, как дробится
Его на солнце влажный дом

Тут само звучание слов создает звуковой — а не только зрительный — эффект сверкания дробимых струй.

Однако конечно же эта великая лирика не исчерпывает своей красоты в таких прекрасных мелочах. Как мощно, накатисто, убедительно звучит философская лирика Тютчева — вслушаемся:

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик;
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.

Как удары небесного гонга — будто сам Господь говорит последнюю истину о мире и человеке.

Поэт умеет создать цельное впечатление: вы чувствуете в сердце (не умом) идею:

…Мотылька полет незримый
Слышен в воздухе ночном…
Час тоски невыразимой!..
Все во мне, и я во всем…

И вы уже философ, вы постигаете это ощущение всеединства мира и души, как будто мысль эта явилась вам в голову впервые — нет, вы просто впервые ее прочувствовали оптимально, пережили ее вполне. И можно даже чуть-чуть попытаться раскрыть секрет: он рисует полет мотылька, поселяя в вашем сердце эту тишину, в которой особенно ощутимо взрывается мировая тоска третьей строки, а от нее он делает, теперь уже вполне естественный, шаг к последней строке. Так рождается красота: она должна быть убедительной и живой, потому что красоту нельзя придумать…

Красота рождается из знания, но не научного, конечно, а истори­ческого, интуитивного. Апухтин, например, так тонко постиг стихию романса, так умеет быть нежно-медлительным, и эти повисающие паузы открывают огромные пространства внутри стиха — вы словно слышите аккорды… Послание Н. Неведовской.

Я слушал вас… Мои мечты
Летели вдаль от светской скуки;
Над шумом праздной суеты
Неслись чарующие звуки.
Я слушал вас… И мне едва
Не снились вновь, как в час разлуки,
Давно замолкшие слова,

Я слушал вас… И ныла грудь,
И сердце рвалося от муки,
И слово горькое «забудь»
Твердили гаснувшие звуки…

Конечно, пристрастный анализ выявит тут синтаксис, который никогда бы не употребил Лермонтов («едва — не снились…»), однако не надо читать поэзию, чтобы искать ошибок: это дело столь же простое, сколь бессмысленное. Тут у Апухтина последняя строка так здорово гаснет, ему удалось создать такую гармонию страсти и наслаждения, надежды и обреченности, что этот маленький шедевр, думаю, вдохновит еще не одного гитариста и певца.

Подобного равновесия почти никогда вы не найдете, скажем, в Валерии Брюсове. Он прекрасен, когда рисует страсти: поэт сам находит скалу, из которой он умеет выбивать (подобно Моисею) животворный источник красоты. Страстью дышат все лучшие стихи его, такие как «Раб», «Свидание», «В склепе», некоторые удачные ранние стихи. Мы приведем несколько строк из стихотворения «В Дамаск»:

Губы мои приближаются
К твоим губам,
Таинства снова свершаются,
И мир, как храм.
Мы, как священнослужители,
Творим обряд.
Строго в великой обители
Слова звучат…

Тут даже не обязательно понимать, о чем речь: о вере, о храме или о плотской любви: страсть, тут сдержанная, но тем не менее всепогло­щающая, это тоже выбитая поэтом красота. Эти стихи по сути святотатство (речь в них идет не о храме, а о ласках) — и, однако, красота, добытая поэтом, торжественное освящение обряда любви под зажжен­ными лампадами-звездами — это тоже святыня, пусть малая, но ведь ее никто не навязывает. Только человек, не уверенный в своем боге, запрещает чужих.

Гаснет небо голубое,
На губах застыло слово;
Каждым нервом жду отбоя
Тихой музыки былого.

Разумеется, разговор о красоте русской лирики невозможен без имени Анненского. Удивительная музыка его строк, тончайшие изломы ритма, и томление, и мучительность тягучих, неразрывных строф — это преддверие новой поэзии — возможно, поэзии, которая по ряду причин, увы, в России не состоялось. И тем интереснее для нас этот первый русский «сложный» поэт.

Анненский удивительно пристален! Он замечает пчелу и комара, и «дрожание полудней-над дремотою листочка», и однорукого кондукто­ра — все становится атомами удивительной магической картины… Однако самое главное в нем то, что он умеет вплести в эти незначительные (и нынче всем уже надоевшие в стихах наших поэтов) детали эту вечную музыку, космическую гармонию, когда ничто не вырывается из текста, не торчит, как метафоры у современников.

Вот один пример из «Мучительного сонета»:

Едва пчелиное гуденье замолчало,
Уж ноющий комар приблизился, звеня…
Каких обманов ты, о сердце, не прощало
Тревожной пустоте оконченного дня?
Мне нужен талый снег под желтизной огня,
Сквозь потное стекло светящего устало…и пр.

Подумайте, обманы сердца, драма целой жизни и — комар! — и однако этот «ноющий комар» тут поразительно уместен — он здешний жилец! В этом и заключается чудо его лирики, которая умеет магическим образом сплести воедино предметы и души, восстановив единство мира, ту «связь времен», над которою не один век бились лучшие из нас… Красота стиха — категория вечная, однако в ней есть, по-научному выражаясь, и переменные координаты. Есть понятие — современность поэзии, и именно Анненский открыл нам многие современные формы и ритмы — открыл гениально, таким образом, что русская лирика разом сделала органичный шаг вперед, и многие достижения Гумилева, например, определены тем, что открыл Анненский. Маяковский — тоже первооткрыватель, однако там мы имеем эпатаж, броскость, часто весьма грубый и аляповатый вызов, который заводит падких на подражания «пролетарских поэтов» в тупик. Здесь трудная и глубинная работа интуиции и вкуса, чувства и ума дала нам пронзительные шедевры современной лирики, которые не уступают тому, что сделали французы.

Анненский оригинален во всем; стихотворение «Невозможно» посвящено одному слову и открывает в нем просто бездны смысла! Но сами эти нервные и рваные ритмы стихов не самоцель, а определяются высокой художественной сверхзадачей: в отличие от многих оригинальных и громких поэтов, ему есть что сказать. Причем поэту удается очень точно отразить весь этот сложнейший эмоционально-психологический материал, так что они являются у него гармоническими и зрелыми: не обрывки идей и ощущений, а цельные картины, целые судьбы в нескольких строках. Вековые загадки, сформулированные так, что они не теряют магического очарования — как в знаменитом «Среди миров»:

Среди миров, в мерцании светил
Одной звезды я повторяю имя…
Не потому, чтоб я ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.
И если мне сомненье тяжело,
Я у нее одной прошу ответа,
Не потому, что от Нее светло,
А потому, что с Ней не надо света.

Сколько загадочной красоты в этом стихотворении! Сколько близких и таких знакомых любому человеку чувств и сомнений, завороженности и безнадежности счастья, невозможность идеала и невозможность от него отказаться, стремление к свету, и понимание условности всех наших стремлений в этом мире, того, что истину следует искать не вне, а внутри нас…

Продолжая разговор о чувствах, у Анненского мы замечаем много «мучительных» стихотворений: «Мучительный сонет», «Тоска» и пр. — и при этом его тоска нескучна, нетосклива: действительно, в этой тоске раскрываются глубины светлой меланхолии, легкой грусти, красивой, мрачной решимости и безысходной, огромной — и тем уже обреченной – любви —

Какой тяжелый, темный бред!
Как эти выси мутно-лунны!
Касаться скрипки столько лет
И не узнать при свете струны!

Это начало одного из самых его красивых стихотворений «Смычок и струны». Тоска заложена в самом мироздании, это естественное ощущение человека с нормальными чувствами: этот порыв к неведомому, предчувствие высшего, тоска по нему прекрасны, животворны, а не скучны и плоски, как — признаемся, хотя и не станем приводить примеров, — в тысячах современных строк, где поэт решил «излить всю желчь и всю досаду»! — да, и желчь, и досада могут быть, оказывается, красивы.

…В непроглядную осень туманны огни,
Но туманней отравленный чад,
В непроглядную осень мы вместе, одни,
Но сердца наши, сжавшись, молчат…
Ты от губ моих кубок возьмешь непочат,
Потому что туманны огни…

Заметьте, эта красота удивительно содержательна: тут весь мир и изначально отравлен, но читатель ощущает этот приговор не как брюзжание эстета, а как усталость крыльев, силу порыва, чистоту духа, которые не могут не ощутить отравленности чада мира просто в силу своей уникальной чистоты и пронзительной тонкости восприятия.

Так рождается красота, о которой мы теперь на время прервем разговор, а ниже предоставим слово тем, кто наверняка понял гораздо больше в ее таинствах и капризах.

Однако мы тут ни в коем случае не должны сделать обычную ошибку тех критиков, которые обращают внимание на одни шедевры — произ­ведения, так сказать, «первого ряда». Красота является в разных обличиях, и часто за пышными и безвкусными ризами можно разглядеть истинное ее лицо. И вполне возможно, что в строках более скромных и менее знаменитых русских поэтов иной читатель вдруг услышит ее, свою музы­ку, свою красоту…

Вот кольцовский «Вечер», мягкий и спокойный, рождающий сладкое умиротворение:

…Уж рощи лиственная осень
Росой хоральною дымится…
Ленивый ветерок, порхая
И поминутно утихая,
Природу клонит в сладкий сон…

Аполлона Майкова считают поэтом подражательным, скучным, и это верно, однако в его вечном стремлении к высоте стиха, в том, как истово, с какой-то святой верой в красоту и святыни он созидает свои воздушные замки, есть определенное очарование:

…Леса пустынные, где сумрак обитает,
И грот таинственный, откуда струйка вод
Меж камней падает, звенит и брызги бьет,
То прыгает змеей, то нитью из алмаза
Журчит между корней раскидистого вяза,
Потом, преграду пней и камней раздробив,
Бежит средь длинных трав, под сенью темных ив…

Тут есть движение, развитие образа: это вечное, неустанное, такое живое движение воды производит впечатление.

Когда Майков пишет такие вот строки:

Рождения стиха не узрит смертно око.
Ты сам, творец, прими дитя свое, свой стих,
Ты воспитай его и в латах золотых
Уж мужем, не дитем, введи в арену мира…

— конечно, стих этот слишком громок, эти «латы золотые» несколько режут слух, но может быть, к поэзии надо подходить иначе? Может, при высоких критериях (пошлость — прочь!), все же следует сохранить много­образие и полифонию нашей поэзии.

2 мая 2021

Показать статьи на
схожую тему: