ГлавнаяРоссияПоэзияБлокРанний Блок. «Имя твое»

Ранний Блок. «Имя твое»

Портрет Блока

Ранние книги Блока у нас повелось считать чем-то легковесным: там Блок «отдал дань символизму», как бы поиграл в него, и только к 1908 году в нем происходит какой-то перелом, когда он становится уже зрелым классиком. Вот вполне банальный отрывок из статьи:

Направление творческой эволюции Блока может быть определено как путь от камерной лирики в духе символического импрессионизма к поэзии больших моральных, культурно-исторических и социальных проблем. (В. Орлов)

Если оставить без внимания странные термины, получается, что Блоков символизм, Прекрасная Дама — это просто настроение, мода. Вообще, интересно почитать советские статьи! Например, куда же еще может эволюционировать лирик от «камерной лирики»?! — и зачем?.. Но оставим в стороне «поэзию больших социальных проблем» и попробуем прочесть раннего Блока внимательнее.

*

Сам он понимал свое искусство, естественно, прямо противоположно критикам. Вот отрывок из программного письма к Белому от 17 авг.1907 г.

Драма моего миросозерцания /до трагедии я не дорос/ состоит в том, что я — лирик. Быть лириком — жутко и весело. За жутью и весельем таится бездна, куда можно полететь, и ничего не останется. Веселье и жуть — сонное покрывало. Если бы я не носил на глазах этого сонного покрывала, не был бы руководимым Неведомо Страшным, от которого меня бережет только моя душа, — я не написал бы ни одного стихотворения из тех, которым Вы придавали значение.

Мы говорим слова «понимал свое искусство» с долей иронии: Блок его не понимал и неоднократно в том признавался. Да и надо ли понимать? Поэт — пророк своей души и пророк грядущего, и в стихах надо «прочесть будущее», да и любой «человек есть будущее» (все из письма к А. Арсенишвили от 8 марта 1912 г.), а смысл, который есть в них сейчас, неуловим. Вот настоящий футуризм, гибельный и неудержимый в своем порыве.

Итак, поэт — ведомый в лабиринтах мира Неведомо Страшным: эта жуть, этот соблазн вечно заставляют его противоборствовать и в этом противоборстве обретать душу живую. Тут задача не сформулировать идею — реализовать. Ничего не осознано, все прочувствовано. Вроде бы, при таком отношении поэта к мысли (и многочисленных заверениях, что он плохо соображает, «ничего не понимает» и пр.) не может быть разговора о «философской лирике»?

С поэтами, особенно с «жуткими лириками», следует обращаться осторожнее… В письме к Белому от 22 октября 1910 года он пишет, что «никогда себе не противоречил в главном». Что же главное? Имеет ли эта ранняя лирика какое-то значение, кроме чисто эстетического?

* * *

Большие поэты всегда в полной мере испытывают влияние гениев. Ницше писал, что «человек — это то, что должно превзойти». «Я люблю погибающих!» — провозглашал он. Человек — не конечное, не окончательное состояние, и только так мыслят идущие впереди. Поэтому Блок в 1900 г. «в уничтожение влюбленный» 1, и не только он — так мыслили очень многие. Когда рушатся кумиры, всеми овладевает или безверие и апатия, пошлость, или люди бросаются в великие вихри, жаждут «уничтожения» ради перемен. Его интуиции 1900 и 1918 так схожи! Влечение к гибели как превосхождение пошлого старого во имя юного и свежего, безумный порыв, когда человек готов на любые жертвы, — таков главный философский пафос раннего Блока.

Мы слишком пошлы и плоски в мышлении, слишком привязаны к кумирам и авторитетам — вот, теперь у нас в безусловных авторитетах русские мыслители начала века — все подряд — а символисты, по сути своей, были великими ниспровергателями авторитетов и кумиров. «Сумерки кумиров» — тоже формула Ницше. Такой интеллект не боится ошибки, и он не терпит банальности. Самым страшным образом он себя ощущает, когда он «пошлый и здоровый» (64) — от такого состояния, как ни странно, миг до безумия. Оно в довольстве,

Где все найду, когда сойду с ума.

Отверженность и проклятие — первое условие, первый шаг в движении русского мыслителя. Второй шаг — тайное ожидание: Блок вечно «на рубеже безвестной встречи», когда вся жизнь становится ожиданием таинственного и жуткого. Все его стремления объединены жаждой порвать с минутным, тленным, стать частицей Вечности, хоть на миг, однако этот миг волшебным образом у него трансформируется в целую жизнь!

Вечность и становится Вечной Женой, одухотворяется, нисходит из «храмов» на землю и пр. Такая поэзия — всегда поэзия разрывов, потому что эти преображения и взлеты мгновенны, «душа неисцелима» (77) от горнего света… И это противоречит соловьевским мотивам, очень сильным в раннем творчестве, где могучий гимн единству Божественной Премудрости, Софии – это и есть его истинная Дама… Это противоречие между Всеединством (как идеей общего рода) и фрагментарностью «отравленной» души — основной двигатель творчества Блока.

Все бытие и сущее согласно
В великой, непрестанной тишине;
Смотри туда участно, безучастно —
Мне все равно — вселенная во мне. (85)

Вселенная с маленькой буквы — что-то родное и банальное. Она, Вечная Женственность, София, покоряющая Сила Любви естественным образом включена в понятие вселенной как ее суть, но потенциально — все потенциально, в актуальном нет смысла, — и

Я только жду условного виденья,
Чтоб отлететь в иную пустоту.

Эта пустота тут примечательна. Особенно то, что есть еще и «иная пустота»!.. То есть, это понятие он принимает как универсальное: тут пусто, потому что мир материальный есть вообще не-сущее — во всяком случае, это не то, о чем стоит размышлять или писать стихи, — но и там совершенная пустота духовного бытия. Можно продолжить это размышление о пустоте, предположив, что поэт готовит себя тут, ищет здешней пустоты /тема пустыни в русской поэзии/, чтобы потом с радостью принять пустоту совершенства.

Естественно, само слово «пустота» — здешнее и несет здешние значения, в то время как поэт вкладывает в нее понятие потенциального «все».

При этом, поэт может и не дождаться Ее, и умереть в затмении чувств, но это неважно: он существует как некий ноумен, созидающий пространство души — для Нее. Он перестает быть, собственно, человеком в качестве социального существа: он лишь это пространство и ожидание воплощения. И не так важно, может быть, дождаться — важно это состояние, далее которого мы вряд ли можем что-то конкретно установить. Тут мы просто растим форму для будущего великого содержания. Их отношения весьма многогранны и сложны: тут и традиционные упреки, клятвы, мольбы, и более сложные ситуации, как в стихотворении:

Не пой ты мне и сладостно, и нежно:
Утратил я давно с юдолью связь…

Поэт теряет земные, привычные формы общения, формы проявления чувства: потенциальность грозит утерей содержания. Только в слове сохраняется Смысл:

Одни слова без песен сердцу ясны.
Лишь правдой их над сердцем процветешь.
А песни звук, докучливый и страстный,
Таит в себе невидимую ложь.

Песня — земная, привычная форма, в которой гибнет сокровенный смысл. Второе тут — поэту не надо Ее видеть – он знает. И подобному знанию мешает страстность, вожделение вдохновений.

«Мой юный пыл тобою же осмеян…» тоже интересно. Она не понимает его порывов и стихов, он никак не может добиться унисона, созвучия… Действительно, чего стоят наши вдохновения и молитвы? Это вопрос о природе и значении творчества, которое остается, вроде бы, единственным содержательным трудом, но если и он ничего не стоит, и даже поэт в интуитивном броске не может прочесть высшие письмена — есть ли тогда в этой жизни хоть какой-то смысл?

Это связано со следующей интересной проблемой. К чему вообще поэт призывает? Этот призыв, или пафос, есть важная черта любой лирики, потому что исходит не из идейных исканий, но из самого сущностного, истинного душевного переживания и опыта. Вот, Брюсов зовет нас в бездны жизни, где бушуют страсти. А Блок? Для него, человеческое бытие не актуально, а потенциально, и главным условием нормального развития личности является это перерождение: твоя судьба выковывается, выделывается в тайниках твоей души, где все решается и где открывается — как узкая полоска лазури, — единственная Возможность Встречи, которая и определяет весь твой духовный облик. Но этот путь — одно обещание, тут нет никаких гарантий. Будут духовные труды, попытки воплощений, но ощутимых побед не будет, по всей видимости, да зрелая душа их уже и не ищет. Она ищет просто быть. Но это одно стоит всего прочего, о чем нафантазировали люди…

Ты далека, как прежде, так и ныне.
Мне не найти другие берега.
Моя печаль чужда твоей святыне,
И радостью душа не дорога.

Поэт и Дама полностью несовместимы: его печали и радости чужды Ей, он ощущает, что все время попадает не туда, он снова не понят, и ему предстоит постоянное перерождение: творчество — род перерождения для приятия высшего знания, и постепенно — и в этом чудо этой лирики, Она становится ему все ближе, а их союз — определяющим всю его судьбу, хотя полного слияния никогда не будет. Он пишет:

Пускай любви — забвенье и могила,
Ты над могилой — лучезарный храм.

Конечно, обычная земная любовь к женщине — ничто перед этим небесным явлением и возможностью.

«Лежит заклятье между нами…»(120) устанавливает эту обреченность, извечную предопределенность разрыва, с которой он почему-то спокойно и радостно живет, и тут возникает интересная идея: у поэта вообще иная природа, и его отношения с людьми, представления о красоте, идеале — иные, поэтому наши традиционные представления о поэте и художнике должны быть опровергнуты. Нам ведь поэты видятся некими фабриками идеалов («фабрика грез» — но только в высшем, что ли, смысле), а получается, что человек иной природы, иных чувств и обетов, живущий в ином времени и пространстве, вряд ли сможет передать нам все это. Мы не поймем. И сам Блок понимает невыразимость и туманность, для людей, его откровений, но тут ничего не поделаешь: это иное, другая онтология, иной понятийный ряд. Этого нельзя объяснить вполне — можно только увидеть и зафиксировать, вот и все.

Его душевный опыт уникален и совершенно бесполезен (к вопросу о «поэзии больших социальных проблем»!), и дело не в том, что тут все так уныло:

Здесь между небом и землею
Живет угрюмая тоска

— но она никому не мешает: просто есть небо и есть эта угрюмая земля, простая земля, до которой нет ему дела. Это, просто, координаты. Ну, когда вы идете по улице в магазин, вы же не думаете о земле, по которой ступаете, «попираете», так сказать, стопами!.. Есть еще весь этот мир суеты, мелочных интересов, мир суррогатов, мимикрия жизни, не задевающая поэта: он идет мимо, и все это — просто «камни над могилой — Любви, затерянной в полях».

И его читатель, можно предположить, тоже должен проделать тот же путь духовного преображения — иначе, напрасно читать. Это вообще стало законом всей культуры ХХ века: если в вас нет этих интуиций абсурда, скажем, экзистенциальной тоски, вам не понять ни одного значительного мастера. Можно объяснить «идею», но это ничего не даст — идеи у всех почти одни и те же: пафос разный, тон разный, а это можно понять, только введя в свое духовное поле.

Значит, чтобы это читать, надо преобразиться. Ничего себе задачка…


1. Все цитаты по изд. Сочинения в 2х тт. (БП), Л.,1946 г, т.1, с.48.

18 мая 2018

Показать статьи на
схожую тему: