С. Булгаков. Иллюзия абсолютного

Сергий Булгаков пишет, что, признавая смертность и конечность человека, гуманисты выдумали новую святыню – человечество.

Но что же такое человечество и отличается ли оно своими свойствами от человека? Нет, оно ничем от него не отличается, оно представляет просто большее, неопределенное количество людей, со всеми людскими свойствами и так же мало получает новых качеств в своей природе, как куча камней или зерна в сравнении с каждым отдельным камнем или зерном…

Как бессмысленна и случайна отдельная жизнь, так же бессмысленна и жизнь всей массы ¹

Русский мыслитель не желает заменить смысл масштабом – все равно будет бессмысленный масштаб. Эта идея очень актуальна, ибо глобализм и базируется на этом новом гуманизме, еще более пустом и лживом, чем прежний.

Видимость абсолюта понятию человечества придает утверждаемая за ним способность бесконечного развития. Но эта бесконечность, указывает Булгаков, есть только мнимая или кажущаяся, — плохая бесконечность, по известной терминологии Гегеля. Она основывается просто на том, что развитию человечества во времени, при данном, во всяком случае, уровне развития знаний, не может быть указано конца…

У человечества… нет абсолютной цели развития, которая могла бы санкционировать эту бесконечность и превратить ее… из случайности и неопределенности в разумную необходимость (65)

Это важная мысль: религия давала цель, и веками люди жили, имея эту, пусть неопределенную, но все же понятную абсолютную цель. Именно она и придавала какой-то смысл общей, общинной жизни, ибо если у нас есть общая цель, есть какой-то смысл в нашем соединении, я с вами пойду, буду соблюдать некие правила и законы. А если его нет – что меня влечет к вам, что имеет значение?

У вас теперь «нет абсолютной цели развития», вот вы и выдумываете локальные задачи, так я и сам могу такие выдумать – столь же произвольные и случайные. Что объединяет людей? – Получается какой-то порочный круг:

Попытка представить человечество в качестве абсолюта приводит к порочному кругу: мы стремимся придать смысл своему существованию через других, а другие – через нас, и вся аргументация держится в воздухе

Это не единственная такая иллюзия. В современном мире эта идея получает новое развитие, потому что творцы этой слепой политики на каждом шагу используют подобные абстракции, которым придают абсолютное значение: заручаются поддержкой этого самого «человечества», придают своим вывертам и ловушкам универсальное значение.

Эти выдуманные понятия и весь этот глобализм – от отсутствия настоящего творческого импульса. Именно он открывает настоящие горизонты, а лишенный его будет выдумывать слова и оправдывать великими целями свое топтание на месте.

И возможно, все беды мира, вся эта жестокость, алчь, зло, паранойя – от нетворческого существования, бездуховной пустоты сознания, которое живет по инерции, в увлечении внешним, лжи и слепоте.

Природа зла

Ничто не ощущалось в мире как актуальный принцип мироздания, но пребывало как его темная, немая основа. В этом проявилась победа благости творца, призывающего к жизни самое ничто… Ничто само в себе, конечно, не может стать актуальным принципом мироздания, началом всего – ex nihilo nihil fit — но оно может ворваться в осуществленное уже мироздание и прослоиться в нем как хаотизирующая сила…

В оценке зла Булгаков следует за отцами церкви, которые полагали его несущим, небытием. Актуально в том смысле, что и сегодня в нашем мире многие силы пытаются, будучи ничем, воплощая пустоту зла, придать себе вселенский смысл.

Актуальность ничто есть поэтому метафизическое хищение \потому что Творец\ возлюбил мир в его свободе, а не только как объект Своего всемогущества… ²

По Булгакову, зло не имеет своей природы, сущности, «Есть только благо, а все, что не благо, не есть» (234) — но не в смысле, что оно не существует вовсе, потому что ничто может «недолжно актуализироваться» — в этом трагизм и опасность свободы, «но во всех видах зло имеет одну сущность: отторженность от всеединства, внесофийность или антисофийность, самость, себялюбие, заключение себя в невидимую, но непроницаемую оболочку ничто».

Критика позиции Достоевского

Булгаков рисует фигуру Достоевского «в страшном подвижническом одиночестве… в атмосфере базаровского нигилизма», и естественно, что Достоевский отвергал как бесовщину освободительные идеи, а теперь, рассуждает Булгаков, надо “ввести относительную правду освободительного движения в религиозное сознание” ³.

С одной стороны, Булгаков строит светлую утопию «софийности хозяйства», с другой – пытается совместить противоположные идеи: революционное движение и духовные ценности. Но это, видимо, тоже утопия: он, судя Достоевского, не признает пропасти, которая была между Достоевским и славянофилами, ведь те именно хилиасты, в них именно вселенские упования, рай на земле, никакой каторги мира сего – вообще, этот реальный мир есть просто досадная преграда, какая-то муха над ухом, которая жужжит и не дает сосредоточиться на великой идее.

Тут социалисты политические, бесы, и религиозные, святые, встали друг против друга, одинаково утописты, фанатики и слепые. Это противостояние слепых во мраке бунтующей и безумной от страданий — разрываемой на части России – главная черта того времени (70е годы), а Достоевский первый понял огромный вред и опасность любых крайних теорий, любых утопий, потому у него и бес Петруша Верховенский подл и мерзок, и старец Зосима в «Карамазовых» — “протух”…

Вопрос в том, кто прав: миротворчество Булгакова, который пытается отдать должное освободительному движению – пусть и с бесами, это же неизбежно, — или твердость Достоевского? А все дело, вся трудность мыслителя в России в том, чтобы не поддаться на посулы и утопии, не поверить в очередную реформу или великую теорию, которая разом все решит, но стоять твердо на позиции духовной правды, которая не сулит рая на земле (а потому) и не делает человека слепым, — это и есть духовный реализм Достоевского.

Булгаков пишет:

София овладевает миром. В науке пробуждается мировое самосознание…

София, Божественная Премудрость, основная духовная категория русской философии. У Булгакова, София никак не строится — нами, она исконно есть, и мы можем только выполнить задание, не мы — так другие сделают.

Именно в его рассуждении выявляется нелепость любого детерминизма, который, в материальном плане, выводит все процессы из цепи причин, обуславливающих друг друга, отвергая волю и творчество человека как решающие: в духовном плане, все определено Творцом, человек только выполняет задание, поэтому любой бунт и вообще активное познание нелепы и есть зло. Познание признается Булгаковым только как припоминание, раскрытие потенциального знания.

Тут строится мир совершенный, мир зримый, физический, и мы как бы в оболочке, придуманной автором. Это никак не связано с нашим реальным самочувствием и жизнью, и творчеством — тут просто один план из тысячи возможных, — то есть, полное отсутствие каких-либо доказательств, логики, плана — никакого детерминизма!

А “человек прозрачен” (232) для Бога, мировая душа реализуется в мире с неуклонностью идущего урагана, конкретный человек оказывается букашкой, его духовная роль ничтожна, если вообще это какая-то роль: творчество опосредовано, детерминировано – получается философия послушника. Никаких личных усилий, нечего беспокоиться ни о чем…

В таких книгах ясно звучит ликующая христианская нота, с другой стороны, реальная их ценность для осмысления жизни невелика (в этом отличие книг Достоевского, что в них эта ценность огромна). И сам Булгаков выделяет главное в писателе: «дар страдания, крест страдания» (226), которые и обусловили потрясающую конкретность и реализм его прозрений.

Все ж надо отметить, что тут мыслитель прячется за фигурами-исполинами – как и всегда делают утописты, — София, Бог… Конечно, я в сравнении с Софией ничтожен, однако я не идея, я существо иного ряда, и ко мне нужны иные мерки. Нельзя меня ставить в один ряд с ней! — это в самом деле похоже на то, как если бы вас посадили играть на одном рояле с Рихтером и все время кивали: верно, давай-давай, только потише… помни, кто ты. Я лучше сяду и буду слушать!

Булгаков озарен мыслью о всеобщей духовности всех процессов в обществе, в том числе и экономики. Попытка протащить идею тотального духовного детерминизма. У него подразумевается, что экономика даст мощь духа, она вписана в придуманную схему — в Софию, — и никакой факт не может переубедить автора, потому что вся идея над фактами и вне мира фактов.

Это духовная утопия, в которой, однако, столько внутренней силы, веры, света, что мы ее отмечаем как важную страницу русской мысли ХХ века.

А в «ТРАГЕДИИ ФИЛОСОФИИ» Булгаков выводит эту трагедию из падений и поражений, однако напротив, вся беда философии и вся красота, возможно, в том, что она над миром, вне мира и настоящих его трагедий, это игра умозрения, и все – снова высокая утопия, — ну а Достоевский есть преодоление философии. Его философия развивается не над миром, а в мире, на почве реальной и русской, т.е. страшной, и потому это уже не философия, но великое художество, откровение.

Думается, откровение противостоит утопии – это антиподы.

1. С. Булгаков. Соч. в 2х тт. т.2, с.64.

2. С. Булгаков. Первообраз и образ. М., 2001, т.1, с. 232.

3. С. Булгаков. Соч. в 2х тт. М., «Наука», т.2, с. 236.