Магия эпоса

Поговорим о прозе.

Тот кризис прозы, который мы наблюдаем сегодня, был впервые замечен поэтами. Они вообще более чувствительны к слову… Мне кажется, этот кризис начался уже с гоголевского разоблачения и обнажения всего и вся: критическое направление породило массу серых опусов, в то время как эпос хранил огромные возможности выразительности.

Кстати, сам Гоголь превосходно понимал опасности такого рода искусства: в своем программном произведении по эстетике — «Портрете» — он исчерпывающе изобразил опасности любого рода искусства, основанного на силе выражения. Искусство должно, по Гоголю, не критиковать и агитировать — оно есть воспоминание «о божественном рае». И писатели ХХ века, каждый по-своему, искали и находили новые стили эпоса: Джойс и Кафка, Набоков и Платонов пытались нащупать эту магию эпоса, о которой совершенно забыли реалисты.

Поэзия всепроникающа. Ей все равно, по сути, в какой форме выразить смысл. Гумилев играет самыми простыми вещами и напоминает мальчишку, который нашел несколько цветных бусинок, но непостижимым образом умеет придумать с ними сто разных игр, увлекая окружающих. Ну, в самом деле, интересна ли вам история о негре, который явился к девушке звать ее в богини? Чепуха какая-то… Но чувствительность плоти, тонкость прикосновений, парящая поэзия и высота полета поражают настолько, что вы с замиранием сердца следите за перипетиями этих красочных историй.

Вся эта проза, сотканная из ярких лепестков, тонких мелодий и нежных ароматов, из звездного света и любовного шепота, полна привычных земных вещей, которые вдруг становятся самыми таинственными, и умеют всю мировую мудрость, страсти, конфликты вплести в свою простую детскую игру.

 

Бледный араб с волнением следует за старухой в гарем, где живет принцесса Зара. Они крались «по мощеному белыми плитами двору занзибарского дворца». Сюжет растворен в магических узорах: экзотическое имя, белые плиты, удивительно пластичные картины…

Лунный свет серебристыми полосами ложился на влаге черных бассейнов и отсвечивался в каплях, застывших на розовом мраморе ступеней.

Совершенно волшебный лунный свет, у него какая-то богатая внутренняя жизнь…

Сплетается черное и белое: «серебристые полосы» сделали это просто и незаметно, но рассказ роково реет между белым /плиты/ и черным /вода/ — ясным мужским и тайным, темным женским… В простой метафоре уже заложена вся проблема.

Капли, отражающие лунный свет, мягко переводят к звездам, а те — к очам девушки /потому что эти звезды были «лживы и уверенны, как очи девушки»/, и в этот таинственно-древний, удивительно цельный мир, где девушка и волны, звезды и мрамор с полузвука понимают друг друга, вступает могучий араб в ожерелье из львиных зубов. А потом будут контр-символы: зрачки негритянки и удары бронзового молоточка, похожие на неслышные пока удары судьбы…

Гумилев наслаждается эпитетами: тахта — широкая, пришелец — статный, тайна его — великая, мускулы — могучие, а у Зары, напротив, тонкий стан, вырезанные губы и узкий обруч: во мраке она вся струящаяся и загадочная. Это не просто эпитеты – это краски, звуки…

Но мало того: искусный мастер создает тут яркий узор, почти все неповторимо, все имеет свой облик: негритянка смотрит «с упоительным подмигиваньем», а рабыня — «как покорная собака». Это мир, где все однозначно: сильный араб, тонкая Зара, и пр. — однако символы эти сливаются в шедевр тайнописи. Следующая изысканная антитеза: Зара задает пришельцу свой вопрос тихо: «Кто ты?» — он же отвечает речью громкой: в ней «рыкающие золотые львы» и барабаны…

Начинается речь араба, в которой он как бы поднимается над землей, проходя незаметную эволюцию: из робкого и сильного воина становится сладкозвучным поэтом, а в конце — печальным мыслителем…

Там все — и солнце, и розы, и ветер, — мечтает о тебе.
Ты поселишься в красивом мраморном гроте, и резвые, как кони,
водопады будут услаждать твои тихие взоры, золотой песок зацелует
твои стройные ноги…

В последнем образе просто гениальное завихрение чувства, да дело не в метафорах, а в общем строе речи, ее благоухании, а есть тут и смысл: именно тривиальность образов /»мраморный грот» и «стройные ноги», и пр./ хороша в речи этого простецкого араба, который заранее решил, какие у нее там будут взоры…

Итак, он предлагает Заре стать богиней народа, пока она не пожелает, «подобно вечернему солнцу, уйти для новых воплощений». Речь его, звонкая и ясная, сменяется «сонной тишиной» гарема… «Гибкая» Зара… В эпитетах подчеркнут таинственный внутренний ритм повествования.

Зара, взамен божественной ипостаси, предлагает ему свою любовь!

Она открывает грудь и приближается — и взор араба становится безумным от муки. Он потрясен. Его вера, его мечта, — потому что веры у него нет, он придумал веру, желает выстроить ее сам /тонкая аллегория современного сознания/ — убивает араба: своей рукой он наносит себе удар.

Заре его искренне жалко.

 

О чем рассказ?

Если уместно такое сравнение, это шрапнель: она взрывается, наполняя целый мир осколками и грохотом, и некуда укрыться от нее… Рассказ обо всем, что можно пережить и помыслить. Тут целый ароматный и гибельный мир, в обычном цветке — бездна…

Мужчине, воину нужно божество. Он предлагает женщине сан богини — старая гумилевская тема, — потому что его жизнь — путь к божеству, и теряет смысл, если божество пропадает. Вся природа для него не арена наслаждения, радости, бытия, но путь, потому он покоряет природу; /результат — ожерелье из львиных зубов, которое красуется на его шее/ — кстати, и тот бей, которому теперь принадлежит принцесса Зара, тоже в свое время покорил ее и теперь держит взаперти. Идет уничтожение святынь.

А потому он их и не достоин. Ведь как он относится к богине? Зара, по замыслу, будет проживать в гроте и наслаждаться жизнью. Как мы понимаем, отлучиться она не может — род тюрьмы. Таковы не дикарские, а самые современные святыни и «духовные ценности»! Его мировосприятие — типичный взгляд на мир покорителя, оно абстрактно. Тут трагизм силы, совершенно внутренне бессмысленной. Она не имеет цели, она существует в себе-и-для-себя, задыхается и рассыпается во прах! Чем далее он идет по жизни, покоряя ее, тем безысходнее и безнадежнее ищет святыни.

Но и Заре не слаще. Она не верит, что может стать его богиней.

Для нее, утерявшей девическую гордость и сияние, — известная мифологическая тема и – странное дело — тема современной женщины, — важна только красота, больше ничего не осталось. Он хочет обожествить пустоту. Это важнейшая для Гумилева тема утери людьми «первоначальных слов», базовых ценностей. И красота не оживляет, не дарует жизни смысл — убивает, вносит последнюю горькую каплю яда в кубок.

 

Между мужским и женским тут тоже роковая пропасть.

Женщина не желает осознать свою божественную функцию, свою идеальность. Этот образ вообще обременителен, кстати, в наше время женщина часто поскорее спешит расстаться с остатками собственно женственности, которая действительно обременяет, мешает в жизни «больших скоростей». Ведь этот женский облик обрекает на скакание по пропастям, то возникая в качестве «божественного идеала», то идола. Наверное, исчезновение идеальной женственности, «мадонны», «чистейшей прелести» связано с нашей неспособностью к сложности мышления. Мужчина слишком прямолинеен, идет прямо к цели и не понимает противоречий — скажем, указанного выше: он захватчик и губит покоряемые святыни.

Более того, в отличие от женщины, которая все же сохраняет некую органичность и связь с природой, мужчина слишком однозначен. И смерть араба в рассказе есть одновременно и смерть идеала: больше Заре никто не предложит сиять божеством, и она с грустью это понимает.

Для женщины в мире нет свободы: тут гарем — там грот, но и тут, и там неволя. Функция, придуманная мужчиной. Конечно, быть богиней прекрасно, однако она ведь рождена не богиней и не рабой: женщина есть природное, живое, чувственное и прекрасное существо, которое живет по своим нормам, коих мы никак не желаем признать. Зара предлагает арабу ночь любви, и тысячи женщин могли предложить своим страстным воздыхателям то же самое, однако тем нужно было гораздо большее: мужской максимализм породил прекрасные шедевры, и до сих пор, вероятно, гибнут у ног красавиц Петрарки, увлажняя слезами плиты площадей…

В отличие от них, дон Жуан видел в женщине именно женщину, и не более того. То же видел в ней Гумилев — и только дурак его за это осудит.

А на самом рассвете свирепая гиена растерзала привязанного
к пальме белоснежного верблюда.

Так заканчивает Гумилев этот изысканный рассказ. Этот белый верблюд гибнет так же, как и его хозяин. Гиены в мире сем всегда в ожидании, пока белоснежные идеалисты зазеваются. Эти мечтатели так беззащитны, слова их туманны и плоски. Что значит «Богиня» или «дева света»? Просто слова! Что в ней, чтобы стать богиней? Богиня содержит в себе целый мир, в том числе и этого верблюда, и эту свирепую гиену, и гибкий стан, и неземной голос, и глаза-светы, и целый Божественный Космос за спиной — божество это нечто гораздо большее, чем эмблема ваших побед, мужчины!

И поэт прекрасно ощущает это, потому что несет это божество в себе, встречается с ней, дышит с ней одним дыханием и говорит прямо — сердцу ясные слова, надо только уметь их читать… И в них мы слышим музыку нашей мечты и шепот нездешних духов, и все немыслимое кажется таким близким и возможным.

***

«Золотой рыцарь» — не проза, а удивительная, благородная, сияющая поэзия, какая-то небесная картинка с бликами ярчайших земных метафор и ясных, как гром небесный, имен рыцарей-крестоносцев. Сам текст потрясает, заставляет замереть в каком-то восторге и слушать, слушать строки, выступающие, как арабские скакуны…

Знаменитый граф Кентерберийский Оливер…

— чувствуете, сколько мощи, как размерен и звонок шаг строки, где ни единый слог не теряется, но падает полновесно, кажется, в самую душу…

Рыцари забрели в пустыню и умирают с песней Христу. И тут является им

Голубой герольд на коне белоснежном, с лицом кротким и мудрым,
тайно похожим на лицо апостола Иоанна…

— инверсия неуловимо сбивает торжественный ход рассказа о славной смерти рыцарей, потому что в нежных и протяжных строках теперь Сам Иисус с апостолом явились на зов умирающих, чтобы почтить их последним турниром.

Красота жуткая! Но что это за турнир? Есть ли какой-то смысл за красивыми узорами этой поэмы в прозе?

Христос является рыцарям в образе рыцаря же: в том самом образе, в котором Он вел их за Собой в святую землю. У нас у всех свой образ Христа. Может быть, это Он принимает тот облик, который мне ближе и понятнее? Потому что нет для души ничего ближе и понятнее Христа, и в последний день жизни Он дарует измученным рыцарям возможность этого божественного поединка. Идущие к Богу обретают Его — так утверждается.

Его реальность в наших душах.

И смерть рыцарей тут воспринимается не как просто смерть: это магический переход к инобытию, в мир горний. Там у Гумилева лестница в небо, и цокот земных копыт на мраморе удивительно изящен! Вера обращает весь мир в цветущий сад, где

Прозрачный ручеек выбежал из голой скалы, звеня, как бронзовые
запястья любимой дочери арабского шейха —

поразительная неожиданность законченного, чеканного и яркого образа!

А ведь тут, на самом деле, весьма сложный и тонкий вопрос…

Человек живет привычками. Всяких привычек у нас предостаточно, только вот к вере, к духовным святыням привычек нет. Их ведь не встретишь на каждом шагу, они не окружают нас повсеместно, и только поэты да пророки тащат нас к ним, а мы упираемся и не желаем верить поэтам и пророкам…

И задача веры приучить сознание человека к высшему, отучить от суеты. И поэтому, хотя мы и признали себя духовными существами, наша жизнь есть постоянный крестовый поход за этим духовным наследством.

Рыцари, тут, вечные странники за этим наследством Духа, и души их крепнут в походе, приучаются к испытаниям и чуду, поэтому для них нет ничего особо удивительного, когда из их копий начинают расти пальмы…

Как и в том, что небесный Рыцарь является и приглашает их на поединок. И сам этот поединок хорош… Рыцари вступают в бой, «полные чувством благоговения и таинственной любви к своему противнику» — вот истинное богоборчество как основа всякой сознательной веры.

Первым выступил граф Нортумберландский, но не помогли ему ни руки, бросавшие на землю сильнейших, ни очи, побеждавшие прекраснейших дам при дворе веселого короля Ричарда. Он был выбит из седла и покорно отошел в сторону, удивляясь, что его сердце, несмотря на поражение, поет и смеется.

Рыцари терпят поражение, но сердца их «поют и смеются», ведь к этому поединку они шли всю жизнь, и главное в нем не победа, просто потому что победа над Золотым рыцарем невозможна. Верующий исконно осознает свое несовершенство и греховность, но это поражение есть победа, еще один шаг по лестнице в небо…

Как бы мы ни клялись, мы не в силах до конца осознать власть и могущество, силу Божью и Его свет — и мы вступаем в вечный поединок с Ним. Без сомнений и вопросов нет веры. Человек живет в борьбе, мучительно осознавая себя в мире и в Боге, и в последнем поединке он наконец встречается с Сильнейшим лицом к лицу. И открываются тайны, и та дверь, о которой Христос сказал в Евангелии от Матфея…

Но почему они не узнали Христа?

Тут какое-то лирическое духовное откровение… Навсегда останется черта, за которую не ступить смертным. Черта между Живым Христом и плотскими людьми, и за Ликом, который Он принимает, они никогда не смогут узреть Его Самого. Потому что человек все-таки не в силах оторваться от плоти, от материи, от земли. Иисус приходит указать им путь.

Вера, тут, как немыслимый и драгоценный дар Божий, окрашивающий мир в немыслимые тона, дарующий душе все ее сокровища. Без нее нет ни вдохновения, ни отрад, ни побед. Однако путь к ней труден. Простое предложение ангела привести его к Богу Кавальканти отвергает, прося поскорее дать ему дар для своей Примаверы. Даже лучшие из нас так непостижимо слепы!

Но, иначе, земная жизнь стала бы немыслима.

Все та же максима Христа: «Имеющему прибавится»! А вторая ее часть здорово описана в новелле «Черный Дик».

***

Человек может явиться ангелом, взойти на небо — и может превратиться в злобное чудище, которое его же бывшие товарищи забьют баграми насмерть. Перед ним открыты все дороги, и именно эта свобода — самый страшный Божий дар человеку. Но чем более эта свобода, тем мужественнее и сильнее человек — такой сэр Джемс в рассказе «Дочери Каина».

С виду, он обычный человек, но какая-то страшная сила, тайная судьба гонит его по этим карнизам и утесам, и вот, он спасается от жуткого медведя, в ужасе губит коня, по узкой тропке спасается, чтобы ступить в гибельный и таинственный миг в пещеру, где семь дочерей Каина молча сидят над телом своего мудрейшего и грешного отца… Перед взором рыцаря раскрываются картины их жизни и уединения, и наедине с этими строгими и печальными девами он вдруг понимает, что не будет в его жизни ничего выше, ничего прекраснее, и он просит их вернуться в мир, — но они не могут этого сделать. И ему тут остаться нельзя.

И он возвращается в мир угасший и угрюмый, не в силах принимать участие в бесконечных забавах короля Ричарда. Он возвращается в Англию угрюмый и обреченный, и заканчивает свою жизнь в безвестности и мраке одиночества, в котором лишь единый тусклый луч еще брезжит перед глазами…

Поражает мрачная красота и изысканность рассказа. Тон его так торжественен и значителен, да и на самом деле речь тут идет о важном — о судьбе поэта.

Кто такой Каин? Это страстный и грешный человек, однако одной из его страстей была страсть к… Богу, она-то и погубила его, заставив стать убийцей. И примечательно, что господь запрещает убивать Каина.

Первый скиталец земли, лишенный угла странник, чей дух никогда не сможет обрести покой…

И первый творец? Его дочери — музы. Пронзительной и красивой печалью и медленными, плавными жестами они завораживают пришельца, так что и он становится поэтом, и только в их очах находит вдохновение и радость жизни. И он отравлен навсегда и не сможет найти на свете иной отрады, кроме этой тишины и благоговения перед мудростью земли, этой особой свободы и упоения легендой, и никакая земная песня, земные очи не смогут уже утешить его. Только иногда в объятиях земных грешниц он станет вспоминать эту печаль и свет…

Он более ничем не оскорблялся, но когда его вызывали на
поединок, дрался и побеждал.

Ничто мирское уже не способно было затронуть его сердце, оно окаменело там, «в горах Ливана», Поэт побеждает эту жизнь, потому что сердце его окаменело для здешнего и не умеет дрожать. «И умер он, не захотев причаститься», — ведь эта вечная боль о несовершенстве мира и вечная печаль о Каиновом /вечном, неискупимом!/ грехе неисповедима, ее не снять формальным причастием.

Как веселы и счастливы обычные люди… В мерных и грустных строках этого рассказа звенит чистая печаль обреченного на высшее знание.

Человек и должен жить просто и беспечно, ему не надо стремиться по этим карнизам над безднами — там гибель. Кто много познал, неизбежно придет к печальным девам, переступит порог роковой пещеры, за которым постигнет всю скорбь мира… Нет, не простую печаль несовершенства или утраты, но великую и вечную Скорбь, от которой нет спасения.

Почему дочери Каина не позволили ему остаться?

Да очень просто: чем выше поднимается поэт, тем более широкая панорама открывается перед ним, и чем больших соблазнов мирских он избегает, тем более подпадает под власть чар, теряя себя! Он между стихий, ни там, ни тут не находя пристанища. На земле он гость — тут нет совершенства, и он отравлен небесной красотой дочерей Каина; но и в жилище печальных муз он лишний. Он сумел добыть там только горсть жемчужин /их бросила к его ногам младшая из дочерей/ — свои стихи, и теперь он не расстанется с этими стихами, потому что только в них он находит дар их любви…

И страшна эта вечная любовь, с ней не сравнится любовь грешных земных женщин. Отравленный, прикоснувшийся к Вечности, он теперь лишен возможности светло и просто любить: его любовь иная, полная трагизма и неизбывной тоски, и надежды. И вера его будет полна проклятий и раскаяний, как перекрученный канат висельника, станет его последней мукой и последней надеждой.

Тут вся философия творчества.

И удивительно ведь не это — не идеи и не глубокие обобщения, которые, конечно, хороши, но поражает сам строй рассказа, дыхание этой прозы, торжественное, дивное, словно сам поэт медленно восходит, или взлетает на крыльях строк, и захватывает дух от красоты, и поневоле задаешь вопрос: как удалось ему так просто и ясно выразить столь глубокие идеи, не коверкая их в сложноподчиненных предложениях, намеках и экивоках, но сохраняя эту поразительную торжественность древнего гимна!

***

Зачем поэты пишут прозу? Думаю, тут есть тайный резон: в звучном стихе не передать сложную фабулу с тайным подтекстом. Да и просто другая музыка, другой мир…

В «Лесном дьяволе» жрецы осудили на сожжение знатную карфагенянку, побывавшую в объятиях лесного зверя, но полководец, красавец Ганнон спас ее, взяв в жены. Он понял, что зверь погиб, не успев надругаться над жертвой. Девушка, трепеща, идет к свадебному шатру, и по дороге, видя мертвую голову чудища, вдруг подходит и целует ее в холодные губы — и преображается, и более уже не трепещет первой ночи.

Сам звучный строй этой истории подразумевает что-то глубинное, тайное, и загадка страшного поцелуя томит вас… Поцелуй так нежданно происходит в совершенно обыденной обстановке! Женщина исконно во власти стихий, и никакие обстоятельства не превратят ее в послушную рабу.

/Перед мужем она называет себя именно так: «я твоя раба, делай со мной, что тебе будет угодно»./ Она бы и рада — да не может.

Неудержимо два влечения владеют ею: влечет красота мужественного Ганнона и уродство чудища. Есть что-то могучее, непознанное и тайное в зверином лике «дьявола» — она не может жить без этого, и именно ему, пусть символически, отдает она свой «первый цвет». Так мы, люди, стремимся к Богу, полны самых благих пожеланий, но совершенно неожиданно, в самый прекрасный и гармоничный миг природа возьмет свое! Исконный зов настигнет посреди лагеря, в виду свадебного шатра.

Нам ведь только кажется, что мы приручили любовь. Но в этот миг она снова, как в древние времена, проснется первобытной и страшной силой и необоримым искушением затмит рассудок…