ГлавнаяРоссияГлас ХерувимаРоссия Лермонтова. “Дума”

Россия Лермонтова. “Дума”

Лермонтовская “Дума” поражает мрачным, роковым накатом стиха и еще той особой философской ясностью, железной логикой, которая сразу убеждает: кажется, мыслитель говорит с детьми о простом и очевидном, и это поразительный пример убедительности слова.

В первых строках найдено верное слово для русского Просвещения: “Под бременем познанья и сомненья”, и сразу включается читательская мысль. Дурно понятое Просвещение, к тому же нерусского рода, дало свои всходы в прагматизме и увлечении современной схоластикой. Не решались истинно русские проблемы образования и воспитания, отсюда бездействие людей, ведь не проработаны, не поняты основные мировоззренческие вопросы. У людей нет ясных идеалов.

Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом.
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом….

Разностопный стих хорошо передает интонацию живого размышления.

В каждой строфе есть главная строка — смысловое ядро. Она запускает всю строфу, являясь своеобразным эпицентром и очередным этапом в стройном и глубоком размышлении. Наше позднее развитие и “ошибки отцов” (речь не только о рабстве) обрекают на бесцельное томление: его природа в привычном бездействии, отсутствии цели и импульса — это уже в характере. Русская жизнь, как стоячая вода, в которой немыслимо и безнадежно пытаться произвести движение. Нет течений, нет борьбы — и не будет разрешения узлов, прогресса.

У Гончарова в “Обломове” человек сохраняет этот “ровный путь без цели”, потому что все цели дурны. Однако человек “угасает”, как сам он признается. Тут борьба, неприятие данной модели жизни. Причем, неприятие в силу нравственной тупости и темноты ее; тут совершенно противоположный вектор (иногда интересно обратить на это внимание: один гений выступает на фоне другого, высшего):

К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы….

Равнодушие к морали, или моральная индифферентность, прямо следуют из предыдущего, потому что мы, указывает поэт, живем не своим умом и не своей моралью. “Ошибки отцов”, аморальность их бытия родили это безразличие к нравственности в их детях. Значит, вы, может быть, не крепостник и не бездельник, однако есть некая психологическая модель, которой вам не перебить. Пассивность и наследие это лишают сил, они — подобие нравственной смерти, которая даже хуже и опаснее самого греха.

В свою очередь, равнодушие к добру и злу определяет уход от борьбы и само это увядание, ведь не за что бороться, если у человека нет идеалов и он не верит в добро! Начинает работать железная логика стихотворения, и все оно, скорее, краткий гениальный трактат по этике.

Теперь, вполне логично, являются “перед властию презренные рабы” — и не от трусости они рабы, но именно от отсутствия цели, собственной идеологии. Заметим, насколько это всегда актуально в России, и особенно сегодня. Власть всегда имеет конкретные цели, активно проводит их в жизнь, при том что граждане их даже не знают. Заряженность смыслом, активная идеология, духовный и нравственный потенциал — вот что такое, тут, гражданство.

Наверное, эту мысль можно было бы продолжить, и получается, что власть всегда использует “ошибки отцов”, хотя внешне всегда их клеймит. Дать людям сознание, сделать их вершителями собственной судьбы — да это же самоубийство любой власти.

И далее является “тощий плод, до времени созрелый”, который тоже представляется весьма верным, пронзительным образом. Гений — “тощий плод”, потому что для гения общество создает определенные условия, он — действительно плод, однако тут он является рано, до времени (развития ведь нет — только он переживает бурный рост), а потому он и не наполнит их жизнь смыслом. Смысл погибает в нем, и это горько.

Но совсем без смысла люди жить не могут — отсюда прагматизм, как убогий суррогат смысла:

Мы истощили ум наукою бесплодной….

Прагматизм отравил все, как внутренняя инфекция, и русский ум понимает это особенно четко. Внутренняя логика стихотворения устанавливает прямую связь между равнодушием к добру и прагматизмом: пустое, бездуховное знание и заполняет пустоты в эпохи бесплодные — и мы знаем более свежие примеры этого явления.

Страсти и наслаждения, чувства, идеи, общественные идеалы — все опошлено и осмеяно. Над поколением разражается нравственная катастрофа такого масштаба, что в стихотворении явно звучит мрачная пророческая нота. Далее строка:

Неверием осмеянных страстей….

— дает интересный взгляд на страсть: оказывается, страсть и вера имеют много общего как исконные состояния: страсть в одном только противоречит вере — в цели, а в безжизненной атмосфере всеобщего мещанства в одинаковой степени страдают, оказывается, и верующие, и страдающие, и любящие, т.е. все те, у кого сохранилось живое чувство. И сама борьба веры против страстей есть чисто духовная борьба, где человек — поле битвы, и эта борьба не уничижает страсть, но придает жизни (и страсти) высокий смысл. Напротив, когда страсти осмеяны цинизмом, страдает и духовность: это уже не поле битвы, это уже вообще не человек, в ком страстей нет! Добавим, что именно так понимается страсть в мифологии и мировом искусстве: она причина беды, но и метаморфозы. Страстный человек проходит мир, как бы воплощается, пусть в трагедии…

В этом случае и всякие духовные искания теряют смысл. Смирившиеся, пустые человечки прыгают без смысла и цели.

Едва касались мы до чаши наслажденья —

о том же: надо уметь и наслаждаться жизнью, это тот вкус к жизни, без которого нет никаких ценностей. Он тут поразительно верно раскрывает антигедонизм современного человека, который не умеет ценить жизнь, любить ее, потому что для этого надо быть развитым нравственно. Чтобы жаждать высшего, надо пройти мир. А если чувства в зародыше, ум не развит, человек не страдал, не любил — нет опыта, все уходит на ветер.

Нечего и говорить о “мечтах поэзии, созданиях искусства” — для таких глубин нужны иные восторги и наития, глубокая и страстная душа, чистое сердце, развитость, которой нет у современников. Да и “остаток чувства” теперь действительно “бесполезный клад”, ведь он только дразнит и раздражает усталое и тупое сознание.

И ненавидим мы и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь горит в крови….

Этот огонь бесплоден. Но что означает эта интересная строка: разве можно любить неслучайно? Разве любовь не великая тайна и человек не в силах вызвать ее или уничтожить? Так, но тут мысль гораздо глубже: любовь, о которой он пишет, есть часть великой и вечной, вселенской любви, так что в охладелых и бессильных современных душах, утерявших высшие связи, не может быть той любви — есть просто случайные всплески постольку, поскольку они не превратились окончательно в животных.

Можно пойти и дальше от этой мысли: великая любовь в большой, здоровой душе всегда есть, она должна быть! Она закономерность!

Отсюда с неумолимой логикой вытекает неспособность к жертве, потому что страстишками не жертвуют святым. А неспособность к жертве усиливает апатию, холод в душе — тот самый “холод тайный”, который теперь уже явно воцаряется.

Он дает точный психологический срез опустошенного сознания, которое утеряло способность к гармонии, к действию, к творчеству; мы слишком хорошо сегодня знаем этот «холод тайный» при переизбытке пустой энергии, огня в крови, которая хлещет без смысла и толка, порождая лишь уныние и отвращение.

Какая безысходная картина и сколько тут боли!

18 ноября 2021

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление