Пульс Винсента Ван Гога
Homage a Olga
В. Ван Гог. Кипарисы
как широкое дыхание, сочные мазки, я ощущаю в глубине земли мощные корни этого кипариса
земля, кипарис, горы – дышат, движутся, живут
возникает иллюзия ветра, вся сила земли, вековая мощь горы, невыразимо огромные порывы; в небе расцветают цветы, ультрамарин как ласка, чистое пение красок — глубина чистого ощущения
иногда мне кажется, что в своей живописи он понял, предвидел, почувствовал основную опасность нового времени, наступившей эпохи промышленного капитализма: она сотрет человека, уничтожит личность, превратит нас в насекомых
по сути, это те же самые идеи, которые мучили Ницше и Достоевского, он их духовный брат
экспрессия – это забвение геометрии и физики, это чисто человеческое искусство, мои порывы, тайные боли и сомнения, прозрения и иллюзии, которых никто больше не знает, и я выплескиваю их в неповторимом порыве творчества
ничто не сдерживает, я ничего и никого не вижу, дерево, человек, гора – части единой картины мира – да-да, я обретаю наконец искомую цельность сознания, только оказывается, что она – смертельна
я не удивлен
это индивидуализм – он определил всю его судьбу – когда человек по сути есть существо автономное, антисоциальное, ни с чем не смешивается и находит ценность в себе самом, в глубине личности, «освобожденной по сути от всякой нормативности» 1
эта идея противостоит социальной идеологии коллективизма, уравниловки, только в человеке видя смысл и будущее познание: его порыв и его отчаяние, его тупик и его надежда гораздо ценнее всех социальных утопий и политической лжи, это ответ времени
но не все так просто, и именно об этом писали великие классики конца XIX века: Ницше отмечает:
Отдельный человек, индивидуум, как его до сих пор понимали толпа и философы, есть заблуждение, он не есть что-либо самостоятельное, не атом, не «звено в цепи»… он есть цельная линия человека вплоть до него самого 2
и эта линия «может представлять восходящую линию жизни или нисходящую линию руины, хроническую дегенерацию, болезнь», отсюда, индивид ценность, если он наращивает «волю к власти», творческое сознание вырывает его из небытия и дегенерации
вот корень — впечатление, что Ницше и Ван Гог несут одну и ту же идею: осознание ничтожества человека в этой ничтожной жизни, где нарастает дегенерация и полное отсутствие восходящей силы – и творчество отражает борьбу субъекта за существование и становление
тут все в движении, все в порыве, экспрессия вскрывает глубину хаоса, в котором человек пытается найти живое
В. Ван Гог. Церковь в Овере
в странной трансфигурации человеческое убогое жилье под вечным синим небом Космоса
что такое наш пейзаж? – это установка сознания, это привычные измерения и силы, которым я подчинен и при которых поистине невозможна настоящая свобода, та свобода, о которой и понятия не имеют те, кто рассуждает о политических свободах или правах
такая свобода связана с разрушением, это настоящая революция сознания, взрыв восприятия, смещение центров, расцвет воли – я начинаю ощущать себя не как человечек, насекомое, спрятавшееся в щель, но как полноправный творец, доминирующий над домами и полями, я дышу в Космосе, я несу Образ Божий!
это как дом смерти
словно человек предпочел закрыться тут, заколотив двери и окна, от огромного мира, от космоса, перед которым испытывает суеверный страх; и дом стал могилой порывов и мечтаний, вечным сном разума
он смотрит черными окнами в пространство, безжизненность и обреченность
несмешение, различение силы и бессилия, энергии – и апатии, жизни – и смерти — это черта нового искусства, которое решительно порывает с копированием действительности, где все это в неразличимых смесях
отсюда – подсолнухи
это яростная сила жизни, энергия творчества в противовес мертвому миру и мертвому Космосу; нигде в мире так не отразилась обреченность и одиночество человека во вселенной, как в этих мощных всплесках желтых шапок…
В. Ван Гог. Подсолнухи
мы живем в эпоху, когда стали на каждом углу говорить о пришельцах, иных мирах; убожество здешнего заставляет человека мечтать о ином, и он рисует какие-то супер-разумы и супер-формы; я не знаю ничего о иных мирах, только люди всегда заменяли свои ничтожные мечты и порывы какими-то чудищами и великанами
таким людям никогда не понять Ван Гога, его обреченности и силы, его человеческой глубины и безысходности
есть вот этот его мир – совершенно иной, совершенно потрясающий космос духа, где бушует самая человеческая, щемящая и обреченная энергия одинокой души – и мне не надо никаких иных миров, чтобы ощутить мощь порыва и волю к жизни
в этом и заключается сила и прелесть искусства ХХ века, что каждый крупный художник – это мир иной, и ты оказываешься внезапно не в музее, а в Космосе Духа, в странном зале, где зияют окна в иные миры, и вдруг в себе тоже ты находишь неповторимый мир; такое восприятие требует огромной глубины сознания, эрудиции и той самой воли, о которой так много писал Ницше
грустно, что иногда мне кажется: все это действительно стало сегодня чистым музеем, хранилищем памяти и культуры, а не реальной энергией живой жизни
с Достоевским Ван Гога единит этот излом, сам стиль письма – и недаром; именно уничижение его героев, представляющее эту «линию руины, хроническую дегенерацию, болезнь» — на что указывали Набоков и прочие отрицатели Достоевского и что на самом деле представляет не вкусовщину, а глубокую художественную и философскую идею, центральную идею его метода
художник подобно герою Достоевского тоже преодолевает эту дегенерацию, искажение, которое он ощущает в современности; все эти конечные черты смертного мира, безликого социального муравейника стираются мощными взмахами кисти – из бесконечности творческого гения
1. А. Рено, «Эра индивида», с.109
2. Ф. Ницше, «Сумерки богов», пар.33