Этюд 7. Женщина

Дорогой друг,

если Вы желаете подробный отзыв, то я должен буду разобрать всю работу — на это нет времени, однако по основному пункту могу высказаться; картина захватила многих, и я не раскаиваюсь — мне импонируют люди несколько одержимые, иначе, согласитесь, ничего в нашем деле и сделать невозможно, все прочее будет иллюзией —

мысль о том, что здесь представлен портрет, весьма изящная — только никогда не следует — размышляя о произведении искусства (если оно таковым, по Вашему мнению, действительно является) занимать крайнюю позицию и отвергать все иные варианты (тем более при явной вашей одержимости этой чёртовой картиной, добавим в скобках)

например, мысль о том, что “любая картина — портрет”, кажется яркой максимой, но не более того, ведь жанровая сцена явно не подходит под это определение; я понимаю, суть его в ином: действительно, любая картина большого мастера приближает нас к пониманию внутреннего мира, главной метафизической проблематики

и с этой точки, брейгелевские гулянки и притчи — конечно же, не иллюстрации из народной жизни, а именно преломление обычая или игры в сознании художника — и таким образом все равно портрет — и, конечно, любой натюрморт — портрет, однако, с другой стороны, согласитесь, что основная масса мировой религиозной живописи представляет собой нечто высшее жанра портрета, попытку сублимации, именно выхода за рамки человеческого сознания, и это трансцендирование бывало весьма удачным; хотя тут и лежит та опасность, о которой я Вам решил написать, чтобы предотвратить досадные ошибки дальнейших изысканий;

доступно ли вообще человеку трансцендентное — или это вечная иллюзия экзальтированного художника или мистика? — и ведь, согласитесь, это горнее мечтание может казаться вам — отречением от своего Я и осознанием духовной нищеты (оставляю все свое — отдаюсь моему Господу), а мне — актом умственной гордыни, свободы воли (я иду к Богу, исследую моим разумом горние выси, мир иной) — и кто из нас будет прав, вряд ли можно сказать…

эта “легкость в мыслях” — вечный соблазн, и в наше время уже соблазн чисто безрелигиозного ума, который штурмует метафизические проблемы легко и просто — вон, посмотрите картины Малевича и Вы сразу ясно поймете, о чем речь, и я всегда относился к ним с легкой иронией, однако теперь понимаю, что пренебрегал этим мастером не от того, что просто и однозначно там представлены сложные идеи, явное упрощение, —

нет, этим грешили многие, однако там попытка универсализации, а вот это я уже не могу простить мыслителю; то есть, я не могу вынести одной фразы, и если нахожу эту фразу, картина или иной текст сразу перестают для меня представлять ценность (конечно, как философия — у нас ведь тут речь только о ней); эта фраза звучит примерно так: ”Ведь человек всегда стремится в небо…”

варианты могут быть какими угодно, и он может стремиться куда угодно, но суть этого подхода в обобщении, тут человек — непонятное нечто, а стремления и смысл его жизни навсегда стандартизированы одним махом, тут исчерпана уникальность человека, а это сводит на нет вообще все усилия что-либо понять и объяснить — то есть, в данном случае объяснять можно уже без всяких усилий —

 

кстати говоря, уникальность — как эта самая луна, вляпанная в крону, только в картине имеется и определенный обратный подтекст: он ведь пишет луну так, как мы никогда ее не представляем: мы обыкновенно прячем ее за ветвями, давая просочиться нескольким бликам — чтобы было ясно, что она там есть, —

в то время как в реальном восприятии просачивается гораздо больше, и на ветвях масса мелких отблесков, светлых пятен на дальней листве, которые просто немыслимо написать — следовательно, нам свойственно упрощение, говорит Магритт, в картине, которая поначалу сама показалась явным упрощением: мы убираем главное, прячем суть дела — ведь луна тут источник света, — таков банальный закон нашего разумения

мы прячем луну — он, наоборот, выставляет напоказ, рисуя таким образом наше привычное мировосприятие в обратном выражении: вот вечная ущербность искусства, которое выставляет, подчеркивает, вечно что-то выпячивает, по самой сути физического измерения образца (картина, квадрат холста метр на метр) вынуждено брать быка за рога, задавать импульс, не имея возможности продолжить воздействие

в самом деле, похоже на генератор тока, который задает начальную порцию — лампы зажглись, дети рады, да будет свет! — и тотчас все гаснет, и люди сидят тихо и ждут… сейчас снова зажгут — они зажгут, кто — они — а мы? — мы совершенно бессильны?

Для себя найдя свободу, я ее другому дам;
Только вместе будет тесно, очень тесно будет нам…

— человек сидит в темноте и думает, что же теперь делать, нерешительно подходит к выключателю и пробует его снова и снова, но свет не зажигается; другие в комнате ему дают дурацкие советы, и он проверяет пробки и смотрит из окна, кося глаза, не горят ли окна у соседей — это притча о потреблении искусства

каждая такая картина — как колокол, как громкий сигнал, и мы приходим к убежденности, что он говорит не о “прекрасном и высоком”, не объясняет какие-то явления, не выражает идеи как таковые — только сам человек может понять, никому ничего нельзя объяснить, — но призывает проснуться, обратить внимание, начать путь;

великое значение искусства ХХ века в том, что оно (думаю, навсегда уже) перестало разъяснять значение понятных и знакомых всем вещей, нам предложено перестать изучать азбуку, выйти из младенчества интеллекта и углубиться в конкретные метафизические вопросы, в онтологию, —

если попытаться разъяснить это наглядно, так есть разница между описанием молитвы, портретом блаженного святого или даже Мадонны (всеобщее, высшее понимания, духовный экстаз) — и

ощущением одиночества, отторженности человека (личная драма, обреченность) или физическим аспектом акта причастия (ощущаю клетками тела, пронизан током)

и если говорят, что мы утеряли способность выражать всеобщее, я не стану с этим спорить (глупо спорить), но наш мастер придерживается просто иной точки зрения на духовность: для него, духовность не какая-то абстрактная “вера”, о которой немыслим никакой текст, в которой ни отдать отчета, ни тем менее изобразить ее проблемы и противоречия — невозможно

логично задать вопрос: если это невозможно, то зачем вообще философия, искусство и прочие высшие проявления личности? зачем интеллект? — для решения задачек достаточно простого разума; мы пересмотрели эти табу — и духовность, для него, это совершенно конкретные узлы и противоречия, взлеты и падения, проблемы, дефиниции

так мы справляемся с ущербностью, обращая ее в силу, и тут важно рассудить одно недоразумение: вообще, у нас тут речь не о высокой классике, не о Рафаэле, тем не менее, любой серьезный разговор о произведении искусства неизбежно выносит на поверхность все новые и новые пласты культуры, и понятия, и противоречия — наверное, любое настоящее произведение вполне реально и конкретно содержит в себе все эти проблемы

и мы ловим себя на том, что, подходя к картине Анжелико или Дж. Беллини, должны сделать какое-то усилие сублимации; мы не в том состоянии, для нас эти светлые лики — в какой-то мере “общие слова”, прекрасные идеалы прошлого, и подспудно полагаем, что тогда жили иные люди (почти святые), а мы утеряли эту способность восприятия светлого и высокого

говоря “общие слова”, ничего не выразишь — мы люди реального конкретного самовыражения, — и это правильно, однако неверно, что там были одни высочайшие идеалы, а теперь их нет, как неверно, что там были одни “общие слова”; истина в том, что надо пытаться входить в разные состояния, и Рафаэль или Анжелико, или наши иконы дают нам возможность пребывания в ином духовном измерении —

хотя, разумеется, конкретность нашего искусства, парадоксальность модернизма нам ближе — и в этом тоже таится опасность измельчения духовных интересов, угроза бесплодного эстетизма; конкретность так же опасна, как и “общие слова” — идеального рецепта не существует, есть правда, есть откровение — и есть ложь, подделка, суррогат, и можно в одинаковой мере наврать в идеалах или реальных ощущениях

 

пейзаж это портрет? — о, как вы наивны, мой юный коллега, пейзаж — это женщина! — и мужчина мысленно создает гармонию форм (имитируя гармонию женского тела) и входит в пейзаж, как входит в женщину, растворяясь и теряя себя; пейзаж расслабляет, лишает воли, солнце (мужское) растворяет очертания, сливает пейзаж в некое марево, лишает его чарующего, клубящегося

а луна (женское) обнажает очертания, сочные массы зелени томят загадкой, серебристое сияние гасит теплые тона, приятные и радостные, оставляя голубой, синий, фиолетовый, желтый — цвета соблазна и томления; мужчина привык покорять природу — все-таки, что-то в ней есть непостижимое, будоражащее его фантазию — но он бессилен перед сумерками, перед неясным шепотом теней…

и эта влекущая ущербность месяца — вечно зовущая женщина, зовущая и ускользающая, простая и непостижимая, остающаяся непознанной среди достаточно ясного уже для нас мира, где все расположено в неком порядке и осталось так мало тайн, а она все светит одна, странно волнуя и раздражая, и привлекая силой высшей разумения…

***

Он стоял у двери и наблюдал, как она гладит свою грудь. Она делала это машинально…

Мальчик вошел в свою комнату и подошел к окну. Оно было распахнуто. Влажный сад. Влекущая теплая влажность… Дерево — это молодая яблоня посередине двора. Луна охватывала крону серебристым сиянием. Так Надя охватила его руками… Он впивал ночной воздух, охваченный непонятным чувством. Он чувствовал себя таким легким, словно сотканным из серебристых лучей, что мог сейчас взлететь в это влекущее темное небо…

17 февраля 2020

Показать статьи на
схожую тему: