ГлавнаяМодернизмГогенВысокая мистика

Высокая мистика

Остаются только поэзия и мистика
А. Мэрдок

Он бежал из Парижа три раза; метался от Бретани до Арля, от Европы до Полинезии, менял место клерка на трон гения и обратно – метался, скитался, словно никак не мог найти себе место в этом мире; да и в самом деле, есть ли тут место для художника или так уж от века заведено, что его мир – мир иной?

У Гогена в таитянских вещах идолы и люди сосуществуют на свободе. Вот, в натюрморте — это арльская картина 88 года, — он делает синтез цвета, выделяя основные тона — и черный чайник становится первым идолом (и первый дикарь слева застыл); у него задача вырваться из-под власти живописного идола — черного цвета, придающего предметам весомость и реальность, разорвать линию и выплеснуть чистый цвет, в котором — он чувствует — таится огромная энергия.

Но для этого черный должен быть на картине: Гоген – основательный мужчина, который прямо ставит задачу и решает ее неуклонно, он умеет удивительно смело выплеснуть чистый цвет – и появляется свежая зелень или выгоревшие травы; он жаждет чистого цвета.

Упиваясь мощными купами зелени, он начинает осознавать энергию цвета, который в классической живописи играл сугубо дополнительную роль; теперь же наступает время свободы, и он принес в живопись первую волну свободы, и эта новая свобода освобождает все: и мастера, и рисунок, и цвет.

Он видит, что цвет звучит только в массах, и являются эти поразительные голубые, розовые, синие пески, голубые лошади и синие воды, невозможные в реальности – но тут возникает новая реальность: синяя вода, красный песок, зеленый Океан, который катит свои свободные воды на розовый берег…

Попробуйте убрать из картины дикарей, и что-то нарушится, композиция покажется просто сказкой – а они соединяют эти пятна цвета, эти мощные свободные стихии земли и воды, чем-то внутренним и глубоко органичным: они дети земли и так естественны среди этих сияющих пространств!..

 

В истории живописи это движение, борьба со светом, вообще, эти порывы вполне цикличны: и упираясь в цветовое богатство и излишество кватроченто, живопись должна углубиться во мрак «тенебросо», обрести устойчивость, основу, чтобы потом снова двинуться обратно, и вот, возникли Тернер, импрессионизм…

Гоген синтезирует — но для синтеза нужен анализ, разложение, и он разлагает не только пятна на чистые тона, но и сущности, идол выделен темной массой, и цвета стали ярче. И это тоже целая философия (а вся наша идея сводится к простому тезису, что всякая великая живопись есть одновременно и глубокая и актуальная философия).

На другой работе черная туча закрыла солнце — черный идол посреди залы, а люди вполне растворены в природе, чего им не хватает — вот счастье, ходи да собирай плоды — но есть идол… И испуганные дикари его на самом-то деле — мы, люди современности, которые таращат глаза на жизнь, не понимая ее сущности, идол остается, загадка все загадка, сколько ни познавай ее…

Эти дикари вполне растворены в природе, но идол выше природы (как у Пушкина Кумир выше даже стихии) — это нечто тайное в нас, что не дает человеку вовсе уподобиться зверю или стать растением — и на др. вещах есть эти идолы — вот пантерообразный кабан застыл за спиной королевы, а вот голубой идол посреди полянки: это самая блеклая его картина, но недаром написанная: тут идея содержится в наиболее ясном виде.

П. Гоген. Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идём?

Этот голубой идол главенствует в природе, и в нем смысл, потому что вся природа — загадка, и сколько бы мы ни сводили ее к понятным очертаниям и законам, к физике или биологии, или географии, она все равно с идолом, а не с нами, и даже дикари — совершенные природные и свободные существа — в испуге сжались под его сенью.

Тут философия: художник и природа – два мира, которые соприкасаются и взаимодействуют, однако это разные миры – основная идея всего постимпрессионизма, — идол есть уважение к этому простому миру дикарей, которые растворены в природе, что никогда не позволит себе художник Гоген: в нем мир иной, с его гением, скорбью, одиночеством и великой надеждой.

В композиции все живет, поразительное кипение линий, извиваются как змеи, краски кипят, золото заката, алая полоска в ультрамарине – чудо колорита только подчеркивает недвижимую точку, с которой снова и снова начинается движение мысли…

 

Так Гоген как бы останавливает стремительное движение импрессии, напоминает, что легкомысленное увлечение световыми эффектами не исчерпывает искусства… В нем какая-то борьба, иногда возникают небрежные пятна, словно он еще не уверен, словно природа берет свое и заставляет художника копировать ее…

Но в целом, его живопись по-мужски плотна и определенна. Арльские натюрморты изощренны по рисунку, тут фрукты и цветы – непонятно, они нарисованы на скатерти или лежат на ней – совершенно не важна реальная природа вещей, это живопись, а не копия предметов; попугаи – совершенно неожиданная штука для натюрморта.

Представьте себе, лежат на скатерти хлеб, цветы, мертвые попугаи! – картина непонятна, пока мы не обращаем внимание на спинку стула, который как бы случайно оказался на заднем плане; однако тут не случайность, а главная идея: там снова идол, и этот идол главенствует над композицией, охраняя загадку этой мертвой красоты.

Тут снова два мира: идол, попугаи, фрукты, цветы (Мартиники или Таити) – оказались сведены на этом арльском столе на юге Франции и превратились в натюрморт; вы можете наслаждаться гармонией цветов, борьбой синего и оранжевого, поразительно пластичными складками скатерти – однако при этом, идол напоминает вам о иной реальности.

П. Гоген. Натюрморт с попугаями

Эти вещи остаются причастными своему прежнему бытию, прежней гармонии, и эта внутренняя гармония существует наряду с внешней гармонией натюрморта; так две реальности живут у Гогена параллельно, образуя влекущую глубину его композиций.

 

Дикари – символ свободы. Свобода выражена при помощи этих цветовых метафор.

Метафоры представляют собой современные заклинания. (Г. Башляр)

Эти дикари и идолы – метафора всего его искусства, которое оказалось на острове, в отрыве от странной буржуазной, равнодушной цивилизации, отрекшейся от идеи, единства, гения, смысла…

Но более того, свобода требует сложных разрывов. Н. Бердяев пишет:

Весь мир с его массивностью, его давлением на меня есть лишь символика процессов духа, лишь экстериоризация, самоотчуждение и отяжеление духа. Я никогда не мог принять откровения извне, из истории, из традиции… 1

Духовность не просто довесок к человеку – это суть художника, его натуры, его бессонницы и порывов; его не устраивает физический мир, в котором нет высшего смысла; значит, этот высший смысл существует, только его надо добыть – похоже на добычу золота из бесполезной многотонной уродливой руды.

Я рисую совершенно иной мир, тени моих фантазий, образы грез, взрывы эмоций, и, таким образом, проявляю в бесполезной и бессмысленной реальности высшую реальность моего духовного движения, мой творческий порыв: дикари Гогена – метафоры свободы; Н. Луман писал о творчестве как создании «мира в мире» 2, Гоген делает именно это.

Так действует любой великий художник, потому что в нем есть вечная непримиримость с миром сим, именно этому учил Христос, именно в этом смысл «Преображения» Рафаэля, и так Рильке «переводит вещи…, заставляет переходить их с одного языка на другой» — всегда и везде гений переводит мир на язык символов, таким образом сминая мир и строя мир иной.

 

В 60е годы Вознесенский написал о Гогене известное стихотворение, где была строка:

Он преодолел тяготенье земное!..

Речь шла о биографии: художник отверг этот мир парижских кофеен, открыл иной мир, разорвал социальные связи; строка верная и в смысле художественном: в Гогене мы видим наиболее ярко, как современное искусство разрывает земные путы, вырывается из-под давящей власти «реальности».

Живопись Поля Гогена навсегда останется в истории искусства еще и потому, что в ней есть живая мистика; и я думаю вдруг о том, что мы напрасно полагаем его таитянок какой-то редкой экзотикой, вероятно, у каждого мыслящего человека есть свой Таити, потому что ХХ век показал нам, как трудно – при всей этой супер-коммуникации – научить или убедить в чем-то толпу, как мало на свете глубоких, поэтических натур, так что модель Гогена и сегодня остается весьма актуальной…


1. Н. Бердяев, Самосознание. М., 1990, с.157.

2. Н. Луман, Медиа коммуникации. М., 2006, с. 186.

То, к чему стремится искусство, можно описать как реализацию исключенных возможностей. Функция искусства – позволить появиться миру в мире… Произведение перенимает эту просветляющую и скрывающую функцию смысла, но настолько ее усиливает, что даже невидимое предстает зримым… Для того чтобы убрать внимание от отвлекающих обстоятельств, обычные связи повседневной жизни. Ее связи и выгоды должны быть разрушены. Изображение мира в мире изменяет сам мир, придавая ему смысл «не нужного таким, каков он есть».

16 апреля 2018

Показать статьи на
схожую тему: