Безумие как эстетическая идея

размышление над книгой Мишеля Фуко

Странное дело: люди приходят в музеи и стоят перед картинами Ван Гога или Бэкона, где мучительный человек напоминает обрубок или ком земли. Почему? О чем им, нормальным людям, говорят эти образы? Да и что вообще значат эти два слова: нормальный человек? Особенно в этом мире, который мы все чаще называем безумным…

Есть тема безумия в истории. Безумие начинает мучить людей, постепенно они начинают осознавать, что оно таится за покровами реальности, оно рядом с каждым… Замечено, что древние безумцы – иные, Медея или Электра так близко подошли к роковой кромке, однако в них эллин видит таинство и звезду…

Как ни странно, но именно ничтожество нашего знания приводит к мысли о безумии. Знание вовсе не помогает избежать безумия, но лишь «тонкая связующая нить, которая удерживает человека в согласии с самим собой», писал главный специалист по нашей теме – Мишель Фуко:

Пребывая в воображаемом согласии с самим собой, человек порождает, словно мираж, собственное безумие… ¹

Но что же делать художнику? Ведь его творчество и есть путь в незнаемое, сплошное «воображаемое согласие», ведь каждый его шаг есть попытка, эксперимент, он порождает новую реальность, которая, как зверь, набрасывается на его душу, мучит и крушит ее. Это вечная война с данностью — есть от чего с ума сойти… С другой стороны, художник понимает, что окружающий его мир так же случаен, как и его мечта, и он постепенно отходит от этой проклятой и бесплодной данности.

В эпоху Возрождения люди начинают верить, что под тонкой пленкой реальности таится мир истинный, мир страстей и безумия, их бред и есть реальность, в то время как обыденная реальность плоская и блеклая. Это линия Микеланджело, разрывающего земные путы и масштабы – это купол нечеловеческого собора в сорок тонн, это мир Сикстины.

Говорят, что Возрождение принесло гуманизм, который возвеличил человека… Однако его идеология подавляла страсти и душевные порывы, вводила их в русло, «Возрождение порвало связи с той реальностью, чьи законы были сверхчеловеческими…» и таким образом гуманизм «не возвеличил, а умалил человека». Там был не только Боттичелли, но и его наставник — Савонарола… Любой гуманизм – это всегда как минимум противоречие.

*

Безумие и разум – неразрывная пара, «на всякий разум находится свое безумие» — пишет Фуко — они служат мерой друг другу, ведь эта самовлюбленность всесильного человека нелепа, если ее не сопровождает сатира и ирония. Подлинный разум всегда знает о подстерегающем безумии, страшится, мыслит, высмеивает — иногда обманным путем, «через приятие безумия… берет его в кольцо и осмысляет и отводит подобающее место», замечает Фуко; так явились на свет Божий первые безумцы-заключенные. Человечество провело черту между безумием и нормой. Но действительно ли есть такая черта? Фуко чеканит важную мысль:

Нет такого могучего разума, которому не приходилось бы безумствовать, чтобы довести свое творение до конца, нет великого духа без примеси безумия… ²

Надо признать, в человечестве зреет мысль о том, что в безумии действительно скрыт огромный потенциал – и тайна. Люди учатся не отрицать безумие, порывы и страсти, искажения и падения, а признавать их, работать с ними. На сломе, в искажении видится новая идея, открытие, прозрение…

Но не все зависит от мыслящих людей… Ведь именно в эти века идет рост и усиление государств, и государственный порядок не может мириться с хаосом в душах и умах, и теперь начинает – уже к 17 веку – организовывать или изолировать чересчур безумные умы. «Добродетель есть дело государственное» ³ — и теперь безумцев изолируют, дабы «избавить их от рабства во грехе», как писал де Поль.

А. Менцель. Гамлет и Полоний.

Король Лир или Гамлет – безумцы, созидающие миры, это свободные мыслители, содрогнувшиеся при виде человеческого ничтожества; они посягают на природу, проклинают ее во имя свободы и правды; теперь свобода отнята, безумие оказалось в оковах разума и морали.

Вообще, власть, порядок, стремится провести черту, разделяющую разум и безумие. Растущее европейское мещанство создает свой буржуазный строй, отвратительный суррогат во имя единственной ценности — денег, тут властвует рассудок и расчет и нет места порывам и безумствам.

Пересматривается все. Полагали смерть Христа великим таинством, высокой Жертвой – теперь, в эпоху классицизма, Его деяние становится просто безумием: Он добровольно принял страшную смерть, да и в XVII веке уже полагали, что «безумие есть самое низменное проявление человеческой природы, которое Бог принял в своем воплощении, дабы показать, что нет в мире человека столь нечеловеческого, коего нельзя было бы спасти…» — указывает Фуко.

Рационализм быстро расправляется со всем самым ценным, выводит за черту творчество, эротику, бунт… И встает главный вопрос: причастен ли безумец к тайнам или просто подвинут умом, правда или неразумие в его речах и образах? Этот вопрос не решен и поныне. В безумии предел падения и абсолютная невинность, просвет во тьме и путь во мрак…

*

В искусстве этот вопрос, конечно, никогда не померкнет. Оно пытается обратить этот страшный вопрос в форму парадокса, однако он зияет из прорех: ничтожество всего того, что мы знаем и чем живем, и великие тайны мира и Бога, Который в великом безумии очистил наш ничтожный род и Сам ужаснулся нашей мелочности и пошлости…

Художник внутренне понимает, что его интуиции и порывы, с точки зрения внешнего порядка жизни, безумны; его никто не понимает, он один идет в этой тьме, которая прочим кажется светом. Гойя явился первым из великих безумцев современного искусства.

Взгляд Гойи чересчур страшен, он пытается «из бездны рассуждающего безумия» ⁴ стряхнуть безумие мировой жизни, впадая в противоположное безумие ее полного отвержения. На самом деле, в безумии скрыты огромные возможности. Полно! Без него немыслим художественный синтез, без безумия любви невозможно потомство, и бред честолюбия движет вперед властелинов и пр., пр. – безумие пронизывает нашу жизнь, причем не худшие ее моменты…

Спокойный внешний порядок жизни – иллюзия гораздо более слепая и страшная, чем грезы безумца, более того, безумие – отложенная страсть и искомое переживание, потенциальное, вечно ждущее на заднем плане, пока человек жаждет и верит в ту анархическую свободу, без которой он перестает быть истинно мыслящим и чувствующим существом. Только безумец открывает миры.

Не дай мне Бог сойти с ума –
Уж лучше посох иль сума…

У Пушкина размышление о безумии сводится к его принятию, если бы не тюрьма, не человеческие общественные шоры, тот самый государственный порядок… Человек должен быть отделен от реальности, не растворен в ней, он стоит на грани миров: полностью реален – мещанин, и таким образом он в небытии; полностью ирреален – сумасшедший. Гений мечтает о свободе, которая безумна, оставаясь на опасной грани.

Гойя полностью сосредоточен на одном – на этом мире призраков: призраки – все вы, говорит он, весь этот дурной карнавал чудищ «реальной жизни», и восприятие художника не может отрешиться от образа, управлять им вполне, он жертва безумия, чтобы не стать жертвой мира. Погружение в образ, раскрытие ужаса и содрогания чувств не может не затронуть гениальный ум художника. Это тайный акт созидания, истинного творения – не творчества, и душа погружается в бездну.

Ф. Гойя. А не умнее ли ученик?

Это «окно в бездну ночи» — ночь Гойи кишит чудищами, и сначала это обычные сцены… но затем они осаждают его несчастный ум, который кричит и выбрасывает страшные образы; впечатление, что они гноятся…

О, как мне это напоминает выбрасывающихся на берег китов! Они могут жить в определенной стихии, в Океане, если же он превращается в помойку, они в светлом безумии выбрасываются на берег. Тут нужно предельное отчаяние и раскаленная добела ненависть к ослам.

Ослы — символ неразумия, той глупости, которую человек излучает всюду (как только начинает действовать разумно), и художник в ужасе, сны рождают безумие, там ни просвета, а дневная реальность – одна пошлость и бред ослов… Сопла – речи безумцев несутся вокруг, в словах нет смысла, они сводят с ума, захватывают, увлекают в круговорот идиотизма.

Ф. Гойя. У них уже есть на что сесть

Сам рисунок хлесткий, мощный, линии теряют ориентиры, словно сходят с ума; это выброс энергии, это крик, а не размышление. На листе «Вот что может портной!» ничтожные покровы делают из мошки чудище, вырастают столбы общественной морали и догм, которым молимся сдуру — и попугаи над нами: политики повторяют, талдычат все те же сказки о равенстве и процветании, разум хуже безумия, а в его глазах – ночь — ночь разума! — и рожи, маски, рыла мелькают, и он уже не в силах найти среди них живое. Лиц нет. Угасает человеческий лик в безумии суеты, и безумие художника встает на безумие ничтожной суеты реальности, мираж и образ – против выгоды, лжи, догмы, и ведьмы летят, гогочут, и они чудятся ему уже в обычной картине счастливого семейства, это первое осознание грядущего царства пошлости, тихого безумия обывателей.

Часто глубокий подтекст в его КАПРИЧОС: уродливые недоноски рассуждают, радуются тьме – тьма их мир, — и пророчат наступление дня, некого «светлого будущего», скажем, когда они станут нормальными, станут людьми – это отложенное свершение, весьма удобная форма бессознательного, которое и распознал и высмеял гениальный безумец.

Безумие есть тайный акт созидания (М.Фуко)

Художественный бред поразительно продуктивен. И в нем сочетаются столь разные вещи… Художник проходит сквозь потрясение и бред, «этот бред – одновременно и само безумие, и та безмолвная, лежащая по ту сторону любых феноменов трансценденция, которая конституирует его в истине». Такой бред – система ложных предложений, но они связаны единым синтаксисом, смысл лежит за поверхностью фраз, это попытка художника выразить нечто большее, чем реальность, это окно в гипер-реальность.

Так родится мир Гойи, мир криков и ужаса, озарения и космического хохота – мир, после которого светская пошлость никогда уже не сможет блистать, как раньше…

Впечатление, что это какой-то закон творчества, а формулировать эти законы слишком сложно… Художник выражает свои чувства, мир в своем сознании, однако он должен, видимо, ощущать какую-то живую связь с реальным миром. Гетерокосмос (искусство) связан и воздействует на космос, однако и обратная связь существует – это неизбежно и неоспоримо, — и было золотое время классицизма, когда эти связи были стабильны и продуктивны, а в новые времена нити стали натягиваться и рваться. Художественный гений содрогается, созерцая мир, и рвет связи, порождает бурю. И эта буря иногда уносит его в клокочущую бездну безумия…

*

Ван Гог

Безумец срывает покров с элементарной, первичной истины человека

— признавал Пинель, исследователь, утвердивший позицию сострадания к безумцам… И в какой-то мере, безумие – отражение «формы порчи, настигающей мир».

С одной стороны, безумец Ван Гог рассказывает нам о пошлости и мраке нашей общей тюрьмы; однако, с другой стороны, не это, конечно, сводит его с ума. Художник – подвижник, значит он всегда в движении, а движение опасно для неустойчивого человечьего разума. Коснувшись звездных бездн, он не в силах вернуться в тюрьму мирской жизни. В его очах горит эта разверстая пропасть света, и слишком гибелен контраст…

Он больше никогда не будет писать этот мир как он есть — потому что «как он есть» — мир ужасен и пошл, однако человеческий ум не в силах справиться с задачей построить новый, совершенно иной мир света. Не в последнюю очередь из-за вышеозначенных нитей, связей с миром реальности.

В. Ван Гог. Звездная ночь

И сначала тут человек становится природой – принимает элементарный вид, что отражается на карикатурности и простоте модернистских абрисов и схем, на самом деле в них, конечно, выражена определенная идея, переводимая и претворимая в реальности. У Ван Гога его голландские портреты, башмаки, картошка – все это такое земное! Трудно понять его влечение к этим мотивам, если не знать вышеприведенной идеи…

Но становясь природой, художник преодолевает ее, природа уходит из картины, ведь искусство вообще воплощает начала, преодолевая их на пути к горнему. И вот уже земля струится и цветет всеми оттенками, мастер возносится, сублимируется в потоке света…

Октавио Пас написал: «Природа есть язык, а язык – двойник природы. Вновь обрести естественный язык — значит вернуться в природу, к мгновению до грехопадения…» и пр. Язык – двойник природы… Он создает иной мир и иную природу, однако такое творение не проходит даром, тут возникает глубинный эффект резонанса. Ужас сознания, в котором мир настоящий сметает серые очертания обыденности. Возможно, тут ключ к пониманию Ван Гога, чье творчество стало безумием.

Лимоны, подсолнухи, кусты и грядки сверкали новыми красками, совершенно искажая реальное звучание и рисунок, сквозь его рисунки плещет, рвется звериная энергия бытия – безумия, и это именно «безумие, в котором тонет произведение», как заметил Фуко, но почему такое случилось? Особые черты характера, слабость здоровья?

В. Ван Гог. Автопортрет в серой фетровой шляпе

По письмам, он просто хотел «выразить себя при помощи цвета», однако страшная творческая энергия разрывала эту душу, и тут не человек и не цветы, а взрывающиеся линии и пятна, чистая живопись, до которой он мог дойти только по тропе безумия – и этого подвига никто никогда не смог повторить.

И потому нет второго Ван Гога, экспрессионизм, который ведет от него свою линию, не дал нам гениев. Он оказался практически бесплоден. Это не идея, не концепция, не школа – это высокое безумие, таинство, подобное бегству из Египта или Жертве Христа.

*

Вы живете слишком близко к клоакам (Ф. Ницше)

Художник обнаженными нервами касается реальности, ее смрад и груз давит, мучит, он это чувствует каждым нервом, и поэтому не может не ломать мир, предмет, портрет, линию, свою душу, он пытается выкорчевать искажение, выразить его; закрыв глаза, он уподобится слепцу и не сможет писать. Он должен вызвать голод по этому цвету и бреду, а утолить его не сможет никто; у Ницше есть странная мысль о том, что «шедевр уродует умы» — но она совершенно верная, потому что такой опус неизменно искажение, сильнодействующая девиация…

Когда я смотрю на эти грядки или звезды, подсолнухи или мебель, я вижу вихри, словно тут творец бросает вызов упорядоченному миру, геометрии реальной обывательской жизни – тем самым обывателям, которые потребовали изолировать художника, который вселял в них ужас…, и он закручивает эти спирали небес или кипарисов, перечеркивая мир этих мещан, строя иной, бытийствуя в ином.

И сам становится как бы призраком, что не может не сводить его с ума… Да, вероятно, именно поэтому великим художником не может быть человек, слишком твердо стоящий на земле, недвижимый и устойчивый и утвержденный в чем-то одном – у него не хватит гибкости для этого смертельного маневра.

*

Фуко полагает, что «наплывающие образы – это лишь фантазмы… предел пустоты…», но это не совсем так. Именно импрессии, расплывы становятся условными и быстро проходят, Искусство требует конкретности, трагизма истинного переживания. Так мелькнули и ушли из него легковесные и такие красивые импрессионисты.

Настоящая реальность – айсберг, как и мое существо, моя собственная реальность, мое Я. Обычными средствами я могу выразить малую часть — остальное тонет в невыразимости. И художник избирает другой путь, он идет путем искажения, выражая некую одну ноту, но вертикально – как срез, как скважина в километр! – при этом он совмещает несовместимое, создает немыслимый синтез, сгусток безумия, страшный рывок выносит из бездны.

Внутренний человек — это сгусток проекций, животное и духовное в чистом виде (как магма), и этот человек уходит… Мы теряем внутреннего человека, теряем его богатство, его безумие, риски и открытия, искажения и извращения, за которыми боль, тонкость, щемящая человечность; мир мещанства гасит все это, заменяя своим простецким лубком, мыльными операми; только один образ жизни, одна мораль, один путь для всех… Человек оказался так уязвим – и со стороны безумия, потому что его психика не столь устойчива – и со стороны мирской жизни, которая захлестывает суетой и гасит высшие порывы набором клише и табу.

Поэтому искажение становится законом современного искусства (и жизни?), без искажения вообще нет проникновения – разум тщетно бьется о поверхность вещей. И когда Фуко пишет, что «безумец не совпадает с самим собой» — в этом как раз заключается художественная задача: выйти не только из мира, но и из Я, чтобы поведать о нем миру, утвердить нечто как общечеловеческое, объективное, а оно может быть достигнуто конкретной отдельной личностью лишь на миг. Миг озарения – или безумия…

Великие порывы Бэкона – фиксация расщепления, раздвоения. Глядя на эти полотна, понимаешь, что человек – вечно меняющееся, неуловимое и страшное для внешнего взгляда, это эволюция, неиссякаемый творческий дух, а тема двойников, двойственности в искусстве не понята нами: в ней огромный смысл. Потому что человек – это не какая-то ограниченная сущность, но безграничность познания и разность потенциалов.

Ф. Бэкон. Автопортрет

Впадая в безумие, человек впадает в свою истину, что является способом быть целиком этой истиной, но равным образом и утратить ее

– а гений именно обладает уникальной способностью задержки на этой границе, он болеет своей драмой, становится сам драмой и выражает ее, не впадая в пошлость или сумасшествие. Времена Ван Гога прошли, люди научились танцевать на этой опасной грани – это образ жизни как творчества.

Тут надо сделать небольшое отступление, уточнение, важное для понимания проблемы.

Мнение художника

Все разговоры про «безумие творчества» — от непонимания, или эти люди другое имеют в виду. Я знаю, что ни один настоящий художник не пишет картину в состоянии возбуждения, расстройства, несчастья, любые суисидальные состояния случаются именно в отсутствие творчества, а не наоборот.

Чтобы писать, нужно состояние гармонии, творчество – это великая радость, полнота, если угодно – это счастье. В этот момент художник раскрывает какие-то запретные пределы, и разумеется, оттуда что угодно может полезть, но я говорю только о состоянии души, о самом мастере.

И все эти романы, начиная с Моруа, Стоуна и пр., которые описывают несчастного художника – неважно, это Ван Гог или наш Гоголь, — это все вранье от непонимания самой сути творчества: там мы читаем про беды Байрона, долги Пушкина или мучения Гойи. Но не видим главное, ради чего жили эти люди: счастье творчества, полнота бытия, неведомая, по всей видимости, авторам романов.

Думаю, эти романы нанесли огромный вред, потому что молодежь, читавшая эти книги, подспудно отвращалась от творчества, которое заведомо связано с неудачей и падением, безумием и распадом личности. Однако творчества, как и счастья — нет без распада. Когда вы любите человека, вы двоитесь, ощущаете в себе призрака, иначе это поверхностное чувство. Таковы и любовь к жизни и живописи, и поэзии.

В наше время человек все глубже понимает парадоксальность своей натуры. Этот сдвиг, этот опасный континуум безумия не уйдет: бушует на полотнах К. Аппеля и Дж. Поллока; тут чистая энергия цвета выплеснута на полотно уже без всяких шор, без всякого рисунка или координат: абсолют безумия противостоит абсолюту здравого смысла.

Оно кричит с экрана у Феллини; абсурд, черная комедия – ироничное современное безумие есть великолепная находка эстетики ХХ века. И пока это есть у нас, есть надежда, что мещанская жизнь не сотрет той главной матрицы, в которой, как мы чувствуем, содержится важнейшее, «человеческое, слишком человеческое», до конца невыразимое, часто страшное – то, без чего человек совершенно спокойно может обойтись в повседневной беготне, но без чего он погибнет как духовный тип, как гомо спиритус.

*

Все это приводит нас к важному выводу. Нам надо стать серьезнее и углубленнее, и воспринимать более сложно девиации – идет ли речь о высоком искусстве или воспитании детей; потому что грош цена вашему пониманию, если вы восторгаетесь Ван Гогом, а в классе, как учитель, орете на ребенка, который что-то делает не так.

Мы должны понять, что человек – нечто более странное и необъятное, чем сумма наших тривиальных представлений, скорее – неизвестная бездна, чем знакомый зверек. 

J. Pollock. Full fathom five

 ¹ М. Фуко. История безумия в классическую эпоху. Спб., «УК», 1997, с.44.

 ² Charron. De la sagesse, p.130.

3. М. Фуко, с.90.

4. М. Фуко, с.220.