Они

«человек в сетях» – очень точное выражение, означает нечто большее, чем полное отсутствие ума и свободы; люди, которым попросту некуда себя деть – женщины, которым нужны сплетки и скандалы, грязь, которую они собирают в сетях и бережно передают другим; совершенно никчемные мужики, циники всех мастей

о многих из них никогда бы не подумал, что они себя ощущают такими никчемными и одинокими – а тут именно никчемность, совершенная пустота современного сознания, полуобразованного, полупроснувшегося, все в полутонах, какая-то окончательная незрелость

тут нет ни морали, ни идеи, ни таланта, нет ничего – «есть ничего» – нетовщина расцвела и дала поздние плоды, современное столичное быдло, словно происходит некая очистка нации: теперь это все там

люди без чести замечательно себя чувствуют (А. де Монтерлан)

там тотчас образуется какая-то своя этика общения – это очень комичное явление, но ведь в любой толпе своя этика – это совершенно новая этика незнания, «я тебя знать не желаю», когда он имеет минимальное представление, кому пишет, и каждый – абстракция, а потому никакой ответственности, ни капли совести и пр.

быдло показало морду вполне: найдено идеальное корыто, куда все эти помои сливаются; но есть и другие, и они вдруг осознают, что отчуждены от этой массы, а все иные способы общения ушли… тут есть сложность

однако если исчезают точки соприкосновения, нет понимания – и вовсе не надо общаться: только раздражает; это происходит, когда человек не выбрал сферы бытия, застыл между этих совершенно несовместимых миров; а сегодня люди очень рано получают всю информацию о жизни и слишком поздно формируют сознание, тоже парадокс…

сама эта пошлая писанина профанирует графию, и отсюда быстрое угасание беллетристики, не говоря уже о какой-либо поэзии: это просто немыслимо в мире, где само слово так опошлено – отсюда отпадение от «человечества», от всяческих абстракций, к высшей конкретности духа, к высшей драме бытия

а вокруг бушует стихия пустоты, самое легкое самоощущение, ноль самосознания – чувствует, покупает, потребляет, мыслит то, что предписано толпой – с полной утерей себя: чем меньше, тем лучше… наша общественная жизнь, полное обобществление всех реакций – и ничего общего, потому что просто есть ничего

 

один парень в Барселоне, смущаясь, попросил объяснить ему Миро

я даже не знал, что сказать; говорю, тебе не странно: я приехал из России, и ты просишь объяснить это? – а черт его знает, говорит, тут разлом, и может, наоборот, вы лучше нас это понимаете?

и он прав, потому что они первые поняли, что эту плотную пелену пошлости надо просто резать ножом и выкидывать слоями к чертовой матери: самое первое, нельзя принимать эту жизнь как она есть

понятие реализма тут оказывается самым вредным, и именно потому что деревья, пейзажи, горы и дома – может, и остались прежними, или почти прежними, но люди в корне изменились; так что надо попытаться подойти к ним совершенно по-новому

к этим людям, которые «замечательно себя чувствуют» в этой клоаке, в этой яме без дна и без границ… вон, у них теперь новое увлечение: вы можете взять морской пейзаж и завернуть его, так что получается морская комната: они из всего делают нору, убежище, ничего себе свобода…

Миро, сказал я, это особая история; он же не только разрушает реальность, которая его окружает, он вообще всякую реальность отвергает – тут мир иной; ведь современный человек не умеет… да почти ничего не умеет

как так? – а очень просто: прежде была такая штука, как воспитание; людей учили чувствовать, понимать, фантазировать, писать, вести дневник, писать письма, слушать музыку и т.д. – сотни вещей – а теперь учат, максимум, складно говорить – ну, а о чем он станет говорить, когда ни черта не понимает, не чувствует, не видит, не фантазирует и т.д.!

он не умеет восхищаться, видеть глубину, искать смысл – да просто радоваться, потому что для этого сегодня ему надо уколоться – и вот, настоящая искристая и глубокая радость и ощущение глубины, Космос…

знаешь, добавил я, словно люди стали как несмышленые дети, заблудившиеся в лесу, и их снова надо учить говорить, ходить, дышать…

– это они называют свободой, – сказал он, – спасибо… я ощущаю себя неловко, когда смотрю – не знаю, почему

это верно, согласился я, потому что он не дает тебе готовых решений, вот мир, живи так; он сам не знает, как – тебе – надо тут жить, и поэтому там какие-то каракули, просто знаки бытия; вот, философы пишут о этом бытии, как будто это некий высший, вполне готовый и совершенный – мир

а это не так, говорит Миро, такого мира нету: его надо создать; однако его нельзя создать на холсте или бумаге, и тем менее в так называемой общественной, или действительной жизни – это человек делает сам, ну или н е делает и остается в этой куче…

есть что-то исконное, первоначальное, свежее и забытое в его простых, грубых рисунках; некоторые и правда как детские каракули, однако возвышенные до произведения высшей наивности, до какой-то странной поэзии

она словно нездешняя, как внезапная обезоруживающая улыбка незнакомого человека – так простой знак на мерцающем охрами холсте превращается в живой призыв к открытости, доверчивости, радости – и вдруг чувствуешь, как многого мы лишились в горячке бездарного «прогресса»!

вот тут уж действительно не до мелочных различий типа нации, страны, языка – это универсальный язык живой жизни против бездарной каменной стены и всяческих «сетей», в которых увязает пигмей…

 

я шел по утренним пустым улицам города, который медленно просыпался: уже шли на работу владельцы мелких магазинчиков, ехали машины, открывались кафе; за завесой привычной суеты стоял легкий звон пустоты

великая эпоха творцов ушла, растворилась во тьме истории, стала легендой; и я ощущал, как много надо усилий, чтобы снова началась подвижка, чтобы энергия творчества пробудила хотя бы немногих…

но думаю, это случится не скоро, ибо слишком многие увязли в этих сетях, и слишком пристален стал взгляд Большого брата, которому совершенно ни к чему все это творчество и прочие свободы; с бульвара на меня смотрел стенд с рекламой

попробуй колу – и узнаешь, что такое настоящая жизнь!