ГлавнаяARTEКлассикаГвардиФранческо Гварди. Небесный маг

Франческо Гварди. Небесный маг

Расцвет творчества Франческо Гварди (1712 — 1793) приходится на 1780-90-е гг., когда складывается творческий метод художника. Работая над излюбленными в Венеции видами пейзажа — «ведутой» (документально-точный городской пейзаж) и «каприччо» (архитектурный пейзаж-фантазия), он приходит к созданию лирического пейзажа нового типа.

Отказываясь от торжественных пейзажей с упорядоченным «кулисным» построением, он вводит в композицию элементы естественной непроизвольности, пространственной свободы и динамики. Находя вдохновение в простых, обыденных мотивах, он раскрывает тонкую поэзию повседневной жизни Венеции, её залитых светом двориков, каналов и лагун со скользящими по ним гондолами, дворцов и набережных с праздничной толпой. Живописная манера зрелого Гварди отличается свободой и виртуозностью. Лёгкими динамичными красочными мазками он воссоздаёт трепетное движение цветовых пятен и тающих в воздушной дымке контуров, прозрачность воздуха, напоённого светом и влагой. Он был выдающимся рисовальщиком. Его рисунки с лёгкими, воздушными, прерывистыми контурами отличаются тонкостью светотеневых градаций.

Живописец чувствителен к материи, он не упускает реального касания, ощущения предмета в его внутреннем образном мире; обостренное восприятие обязательно даст резкий контраст света и тьмы, неба и материи, и Гварди чутко фиксирует этот контраст. Дома и сама площадь не прописаны, даны более схематично – он резкими штрихами выделяет детали фасада храма справа, но тотчас и гасит их черной тенью.

Люди тоже более напоминают детали городского пейзажа, приникли к земле и не отличаются от нее. Все это наводит на мысль о неслучайности такой свободы, такой рваной, трепетной жизни на холсте…

 

Поэзия руин

Красота – оборотная сторона ужаса. Сияющая лагуна – антипод руин, и одновременно зрелая красота Венеции словно уже содержит в себе эти руины, город, обреченный на падение, ибо что он такое в сравнении с мощью Океана? Как сможет он уцелеть?.. Таким вот образом родная Венеция становится для него символом этой вечной борьбы и вечного противостояния.

Венеция и руина – эта пара и стала главным сюжетом Гварди – как оказывается, единым сюжетом! – это

Болезненная красота, исходящая от очарования заката человеческой культуры» 1,

и мы ощущаем всей полнотой человеческой тоски неизбежность этого падения, этого заката.

Почему? В искусстве нет простых ответов. Явление возникает как результат сложных взаимодействий; творческий дух регистрирует внутренние изменения сознания и пр.

В XVIII веке уже ощущается ясно: нарушены главные связи, тайные балансировки мысли, жизни, человек уже не может жить спокойно в природе, он выделяется и разрушает ее, и одновременно славит ее – именно потому что смотрит уже со стороны, цепляется за эту природу, естественную и гармоничную среду – тут парадокс, на котором строится вся натурфилософия Нового времени.

И художник это чутко регистрирует в теме руин. Красота стала воспоминанием – а так не бывает… Он ищет облик этой красоты, создает знак истории.

Вот причина, по которой начинают и в ХХ веке развиваться «старые города», они привлекают туристов, издаются законы, запрещающие даже менять цвет стен; люди создают руины – но в чем значение таких руин? – ведь они просто «приманка для туристов»? – да ведь туристы не все дураки, и почему же их тянут именно руины, а не чудеса современной архитектуры? Почему они часами бродят по Старому городу и делают сотни снимков, и любуются этой дряхлостью и полуразвалившимися трущобами?

Стекло и металл отвращают, современное здание – это замкнутый мир, это субъект, который живет в себе; да, архитекторы пытаются создать общий облик таких районов, и часто вполне успешно, однако это все-таки иллюзия: общности между ними нет, это просто однотипная сумма замкнутых конструкций.

А вот старые города иные. Старый город открыт, он приглашает вас и принимает в свои объятья; он руины старой жизни, когда люди жили в общности, когда кипела работа в цехах и договоры скреплялись рукопожатием, не было пирамид и массового обмана, невообразимой пошлости ТВ и пр. чудес ХХ века.

В Старом городе я нахожу себя, нахожу утерянные связи и гармонию начал; я понимаю: так должен жить человек, среди своих, разделяя общие интересы, надежды, понимание, обладая неким значением и придавая значение словам и делам соседей.

Руина – знак теплоты и понимания, реальной живой общности в век безумных скоростей и полного равнодушия, прагматизма и тоски по живому…

 

И мы неизменно возвращается в эту Венецию, которая стала символом Старого города, самым главным городом-чудом планеты. Гварди удается создать эту живую мешанину домов, лодок, воды, тут летит ввысь благородная линия фасада, там трепещет золотистое отражение – все празднично, ясно, все реет и томит душу сладким воспоминанием…

Он не просто любуется городом, как Каналетто; он пишет не город-праздник, а город-призрак, средоточие живого человеческого гения, антропологический миф.

Оттого не только руины, которые он любит писать в своих «каприччо», но и сами здания на его картинах поражают этими рябыми, словно выветренными стенами, они то мерцают в небытии, то темны, пусты, как развалины… И небеса покрыты облаками, там вечное движение, странная смута, и солнце никак не пробьется к забытой Богом красавице Венеции.

Эти небеса – удивительные шедевры Гварди! Они так трепетны, так живы, так быстро меняется их настроение – это воистину морские небеса с непредсказуемой погодой и быстрой сменой ветров! – И они словно плачут, серые, тусклые, оплакивают былую красоту, невозвратимое очарование, и чудятся мне все время тихие эти содрогания небесных хлябей…

Ф. Гварди. Башня с часами

А тут совершенно иначе написано небо – вольное, полное какого-то совершенно иного движения – выделены эти резкие диагонали, взметенное и живое, оно клубится свежо и ясно, и уж если сравнивать по впечатлению, то это площадь более напоминает черную тучу – а не туча!

Посмотрите на противостояние основных директрис: здания горизонтальны, а эти флагштоки уходят ввысь строго вертикально и словно мешают композиции – на самом деле они являются важными опорными линиями, противостоя этой горизонтальной прибитости, разрывая композицию – тут ощутимы везде внутренние разрывы, движение, преодоление!..

Он весь исходит чувством, глубоко эмоционален и умеет передать этот незабываемый воздух. И если присмотреться, мы видим поразительную свободу, с которой он пишет это небо: только в нем свобода, и даль, и вечный зов, который, даст Бог, пересилит эту хмарь; земля же с ее городами, церквями, торгашами, акциями, бургомистрами и обывателями – это какая-то косная коричневая масса, недвижимая вовеки веков…

Деталь

Тут есть еще философия.

Первые каприччо – просто этюды, он работает с руинами, может, еще и не понимая их значения: просто, они живописны, вот и все. Вот церковь плывет среди вод – шествует по ним как Христос – она недвижима, все прочее в движении, все нестабильно, неустойчиво, это тоже каприччо, сюжет придуман, и тут она выполняет роль руины, вечного строения, создания человеческого духа среди меняющейся панорамы лагуны.

Он обретает ясную идею руины. Старая культура остается как знак; искусство обретает силу знака и в этом его высшая цель: стать знаком бытия.

Гениальный минимализм XVIII века! – он хоронит мир сей во имя иного, смотрит сквозь город на Град, этот мир истлевает, и тление – индикатор (как старость), оно призвано обнаружить смысл вашего существования.

Потому что или мир существует: его гордые здания, пирамиды и триумфальные арки – или человек; и вот, арки обращены во прах, и отсюда начинается восхождение человека-творца – от отрицания истории,

И темной старины заветные преданья
Не шевельнут во мне заветного мечтанья…

Это мысль о том, что человеческая история, культура – это неудача, жалкая триумфальная арка среди могучего моря, сияющего единства природы, однако и природа без них как-то пуста… Гварди фиксирует вечное противостояние человека и природы, культуры и натуры.

Художник не может принять ту или иную сторону, он созерцатель, мыслитель, находится в центре этого вечного конфликта.

Гений остро чувствует проблему цельности сознания.

Обычный человек не задает этих роковых вопросов, живет себе спокойно; однако художник постоянно ощущает условность того, чем обладает, и на высоте сознания это проявляется остро, часто в форме кризиса.

Он понимает, что цельность (и, значит, успех) его творения условна, онтология ускользает, он хочет достичь настоящей целостности образа, вместить мир в картину – только так может осознать себя полноценным, истинно сущим – задача совершенно невозможная и оттого столь мучительная – руина есть реализм сознания, которое понимает свою условность, она вмещает всю идею человеческой истории, которая длится тысячелетия и не привела к настоящей целостности и премудрости.

Руина как-то волшебно организует вокруг себя мир, так что в центре становится не небо и не море, а человек с его вечными проблемами, несостоятельностью и вопросами, человек как руина, как несостоявшийся триумф, трагическая история, неудачник – и, тем не менее, он стоит тут и именно вокруг него (и для него) существует мир.

 

Там среди развалин происходят обычные вещи, люди просто ходят, живут, говорят, скот пасется, — жизнь проходит сквозь великие замыслы человеческой гордыни, никак не меняясь, она вечна, а замыслы эти обращены в прах.

Жизнь прорастает сквозь камень, а камень — символ истории (и смерти); так искусство и побеждает смерть, которой большинство людей просто не замечает – и сияют над руинами торжественные и вечные небеса.

Пейзаж очеловечивается, эта арка или мост словно вырастает из земли (умбра – знак земли), это не просто развалина, но знак искусства, которое преобразует судьбу, жизнь мастера, его чаяния и чувства в знаки на холсте, он истлевает, исчезает, жертвует всем во имя этого знака – чем не руина!

И в этом знаке, будь то дерево, вода, небо, облако или парус, все обретает смысл, наполняется высшим смыслом каждый предмет; тут ситуация какой-то волшебной драмы: никакого конфликта нет, однако вы ощущаете драматизм этого странного противостояния, истинный шедевр чистого высокого искусства.

Руина противостоит стихии – морю, скале, времени – это опустошенная душа Мастера на семи ветрах вечного одиночества, в пустоте мира, и это живое облако в лазури подчеркивает пронзительность драмы.

И так мягко, чаруя, звучат земли и охры, самые человеческие цвета, на контрасте с синим небом Венеции; и кажется, все пропитано этой влагой, все прозрачно – и ажурные белые шпили легко и свободно живут в этом небе.

 

Venezia la bella

Тут и объяснение феномена Венеции, прекрасной руины, где мы попираем историю и культуру, отбрасываем шоры и дышим воздухом творчества: вот тут, сейчас рушатся в прах эпохи, и человек остается единственным носителем духа – нигде так не ощущает он себя реальным живым творцом.

Тут ушедшая мощь, угасшая красота, утонувшее в веках богатство – все проходит, все разрушается, кроме творческого духа художника.

Мы идем по тропам истории, отметая, снимая эпохи, идеи, события, и лепим образ живой человеческой красоты, и отсюда общая идея искусства, которое не копирует, а напротив, разрушает, развенчивает, снимает эту суетливую и бессмысленную историческую «реальность».

Искусство есть преодоление реальности в сублимации.

Для творца, реальность – материал, который будет использован и выброшен, как кошка или бутылка для натюрморта – вот, все растворилось и угасло – остался лишь собор, знак Творчества, вечной и неискоренимой потребности в возвышенном; так рождается настоящий романтик.

Ф. Гварди — Пунта делла Догана в Венеции

Романтик. Романтический пейзаж связан с крутыми отрогами гор, клубящимися пропастями – это пропасти сознания, открывшиеся романтику. Он порывает связь с людьми, поэтому оказывается наедине с этими горами, один на один с миром. Однако такой пейзаж быстро утомляет.

И вот другой романтизм. Гварди пишет руины и пустынную венецианскую лагуну, и эта тема очень интересная. Тут человек смирился перед стихией, тут ветхость и пустота, далекий парус, никаких сооружений, никаких триумфов цивилизации… Меланхолия и праздность, пустота, небо и ветер…

Люди – крохотные фигурки среди необъятных вод, атомы мира сего, но дух человека умеет собрать это все в единую картину, полную света и внутренней поэзии.

Ничего не складывается ни в какую систему, царит полная свобода среди этого города – не города, моря – не моря; люди создали странное сочетание вод, небес, лодок, домов, словно им не нужно укорениться тут и устроиться навсегда – кажется, первый вихрь снесет всю эту мешанину и крохотные дома, носящие гордые звания дворцов.

Будто город путешествует вместе с людьми и лодками, они длят вечное плавание по этим спокойным водам лагуны, завороженные ее красотой и отражением золотистых облаков.

Пространство, глубина, свобода, небо, покой… этот романтик спокоен и уравновешен, это не безумный бунтарь, а умудренный мастер, который любит эту необъятность и не умеет писать человека в четырех стенах; он дитя этой громадной панорамы, он художник бесконечности.

Если смотреть на такую вещь долго, взгляд начинает теряться в этом огромном высоком небе и ты чувствуешь космос.

Ф. Гварди. Вид на большой канал с Санта-Лючия и Санта Мария ди Назарет

Гордый собор или дворец мгновенно поразят вас, но вокруг них неизменно будет руина, словно это солнце на миг выхватило парадный фасад, и снова сомкнутся воды и небо, и крохотная Венеция будет доживать свои дни: мерцание, прозрачность, угасание…

Есть неизъяснимая поэзия в этой пустоте, этом пространстве, которое все у него наполнено словно вздохами и таким ясным настроением, что ты вдруг ощущаешь себя частицей этой вечной природы – выходишь из привычного круга городской жизни, сбрасываешь маску… становишься романтиком.

Снова приезжаем и проходим по этим улицам, любуемся каналом и ощущаем ветхость и смертность человечества. И начинаем понимать: настоящий художник-романтик не просто отрицает – разрывая цепи города, вырываясь на свободу, он стремится сохранить живые чувства, яркость впечатлений, и также то ущербное, томительное, самое человеческое чувство на свете, которое ты испытываешь, проходя по улочкам Венеции.

Он пересматривает классические идеи – они в руинах перед вами, дворцы и соборы, замки, гордость античного портика – все стало частью обычного пейзажа лагуны, жизнь берет свое. Творчество не созидание мира, а самосознание. Так романтический порыв, стихийность внезапно находят разрешение и равновесие.

В Венеции Гварди есть какое-то непобедимое торжество идеи над камнем, словно она отбивает вечный пульс человеческой бессонной мысли и истории. Они строили замки, пытались утвердить свое право и кредо, однако мир утерял каменные основания, они лишь мешали человеку обрести настоящую цельность и твердость, и он пишет руины – сбрасывает шоры, становится свободным, искусство танцует на развалинах культуры.

Ф. Гварди. Временная трибуна на Кампо Сан-Заниполо

На стыке: собор и небо противопоставлены, клубится красная охра – клубится кобальт, ощущение свершающейся внутренней драмы; творчество – преображение, осознание неизбежности смерти и попытка трансфигурации, добыть крупицу бессмертной красоты из камня, неба, собственного существования. Все временно, все уйдет – останется лишь этот мгновенный слепок внутренней драмы.

Вдруг почудится, что облако в центре – это ангел, пролетевший над собором.

Художники все тянутся в этот город, стремятся повторить Гварди, добыть из этой ветхости, влаги, неба и отражений миг красоты, миг гармонии, утерянной суетливой человеческой массой… Мало у кого получается. Дело в том, что у него много своих секретов, и даже братья не смогли писать лагуну и город так, как он. В Венеции Гварди всегда поражает этот жесткий рисунок наряду с чудесным хаосом лагуны; посмотрите, линии собора прочерчены очень четко, тень активная, живая, великолепно организует пространство.

При этом, его чувства глубоки и различны: он умеет содрогнуться, погрустить, однако умеет и любоваться зеркальными водами канала, изумительно ясно ваять зыбкие отражения, воздвигая то гордую башню, то томный опадающий парус – изумительная композиция, великолепная техника, изощренный рисунок и знание всей этой многоликой и необычной жизни.

Это просто какой-то идеал земного пейзажа!

Ф. Гварди. Дворец дожей. Венеция

Усложнение темы

Тут есть и более сложные вопросы.

Пейзаж – это установка сознания. То есть, в основе жанра лежит вовсе не копирование природы, а ее используют как материал, как тему для выражения данной установки – так было с древности. Ведь и сегодня мы видим в первых христианских часовнях небо, цветы, животных как знаки некой идеологии, а не потому что молящиеся нуждались в каком-то фоне или аллюзии.

Крамской, который не любил Шишкина, написал, что Шишкин замечательно знает природу, но не умеет отражать ее «внутренние настроения, трепет» и пр., как это делает Федор Васильев. А получается, что у пейзажа нет никакого «внутреннего настроения, трепета», чувств или эмоций – они есть только у человека. И по мере того, как вы передаете их при помощи и в материале пейзажа, сам он отходит на задний план.

Иначе говоря, Шишкин стоит перед лесом с упоением и глубиной чувства, он растворен в этом лесе, передает дух природы; а Васильев и сам Крамской вводят в пейзаж свою эмоцию, надежду, радость, грусть и пр., «зажигая» пейзаж и в какой-то мере обращая его в картинку.

Ничего дурного в этом, разумеется, нет, с учетом вышеприведенных формул; все это прекрасная живопись; только в слиянии Шишкина с его лесом есть какая-то могучая сила, мистика соединения начал – как и в соединении Франческо Гварди с его любимой Венецией. Смотрю и вспоминаю библейскую сцену с Авраамом, который вдруг понимает, что он «прах и пепел».

Любование и грусть, философское спокойствие и радость свободы, человеческая обреченность и ангельское свечение небес, дворец и руина, жизнь как игра отражений – все это образует неизъяснимое и неповторимое настроение Гварди, ликующей светлой мелодией Вивальди восходящее в небеса.

 

Таким образом, можно выявить художников, чьи пейзажи действительно отразили реальные установки исторического сознания. Я лично давно уже решил, что не красивые виды Крамского, не пустыни Верещагина и не светящиеся полотна Васильева стоят тут на первом месте; первым я ставлю именно темный, дремучий, непостижимый лес Шишкина, его необъятные дали, могучие дубы; нам тут и до сих пор есть много о чем подумать…

А у европейцев логично, что именно лагуны Гварди, закаты Лоррена, виды Рейсдалей стали главными вехами развития жанра: в них есть тот опыт старой культуры, зрелость и сияние, борьба и преодоление, в которых вполне выражен этот тип — европейский человек Нового времени.


1. К. Вульф Антропология, с. 101.

В.Б. Левитов
11 декабря 2017