ГлавнаяЗападМифологияПутешествия Персея

Путешествия Персея

смертные все — если мыслят о чем-то — смириться не могут
с тем, что, свой жалкий удел исчерпав, все сходят в могилу
не понимая, в чем смысл их явленья на свет, в чем награда? 

и потому примирения нет меж людьми и богами
это любовь к божеству и вражда недоноска
это духовный восторг и стенание твари
вечный живой идеал в обреченном созданье —

 

1/ ГОРГОНА

Персей только помнил, что с матерью всегда были связаны сложности и хлопоты. Мужчины каким-то образом сразу влюблялись в нее, причем с вечным и неизменным желанием овладеть ею, и бедная Даная только вздыхала с тем самым невинным выражением лица, и тайным блаженным жаром, который еще сильнее действовал и на слуг, и на царей — и не только на царей, потому что, конечно, никто никогда не объяснял ему его происхождения, однако слухом земля полнится, и, о боги, если уж шила в мешке не утаишь, то Зевсова сына тем более.

Персей давно все знал, потому и держался на равных даже и с грозным Полидектом, из-за которого и произошла вся эта странная история; вообще, был независим и весел, остроумен и находчив, в играх неудержим, с женщинами умен и любезен — просто заглядение, — и никогда не лебезил и как-то мало его волновали все эти передряги и переезды, поэтому когда Полидекту понадобились лошади, Персей был счастлив —

во-первых, потому что это был шанс избавиться от надоедливого обожателя, который преследовал мать и боялся одного Персея, иначе давно бы вломился к ней среди бела дня: Полидект женится на Гипподамии, отлично, дадим ему коней, дадим что угодно ему на погибель — тут черт и дернул его за язык —

и во-вторых, надо же было как-то зацепиться, заручиться поддержкой хоть одного из сильных мира сего и покончить наконец с этими скитаниями! — короче говоря, пусть берет коней и сватается хоть к эфиопке, вот он сдуру и брякнул про Горгону: мол, мне “для тебя, милый Полидект, ничего не жалко, могу не то что коней, а даже манду Медусы доставить!”

 

о боги, ну, чего не скажешь за ковшом вина, тем более чистого, — весь стол так и покатился со смеху! — однако этот хмырь уцепился за его слова, и вот, теперь достать эту самую… голову стало делом чести —

нет, Персей отлично понял в тот момент, что царь хочет овладеть Данаей — вот и все, — это была ловушка, а Медуса только так, для отвода глаз, однако он же был уверен, что посылает парня на верную смерть, потому что все, кто видел эту штуку, сразу каменели, так что можно было ударом молота сбивать их головы или руки – ну, так все рассказывали —

однако трепачей тоже было всегда много, и не поймешь, где чудо, а где треп — а он не хотел прослыть трепачом; с другой стороны, какой-то внутренний голос — наверное, это опять была светлоокая Афина — говорил ему: иди, добудь ему эту штуку, потому что это твой миг, ты рожден совершить это дело, а смертному не пристало задавать слишком много вопросов в таких ситуациях —

размышлять об этом было весьма приятно, в пути он не раз задавал себе такие вопросы о том, как странно устроен мир человеческий:

— странным и чудесным образом ты вдруг понимаешь, куда должен идти и что делать,

— странным образом герои ищут подвиг, и каждому на роду написана его горгона, никуда не денешься (знал бы он, о чем думал тогда!),

— странным образом надо нырнуть — чтобы вынырнуть(!), и пр., и пр. в том же роде

 

короче говоря, он очутился в интересной местности, весьма интересной: Энио, Перфедо и Дино, старухи от рождения, у них все общее; один зуб на всех, так что процесс еды вызвал у Персея гомерический хохот до колик, ведь они передавали один зуб друг дружке, в то время как ожидавшие роняли слюну на пол; также у них был один глаз на всех, так что одна сидела и балдела, другая жевала, а третья глазела на все это

Персей даже решил, что перед ним разыграли классическую драму вечного равенства, а любое равенство он всегда, с детства, понимал как лишенность чего-то — с этой точки, идеальное равенство — рабство, рабы лязгают ложками о миски за общим столом у конюшни, — и единый зуб Форковых сестер являлся великолепным уравнителем; он без труда отнял у них то малое, что оставили им насмешливые Олимпийцы, и приказал указать дорогу к сестрам Медусам

и тут старухи вздохнули…

— Дело молодое…

он не понял этой фразы

они привели его к каким-то скалам, там возвышались… боги всеблагие, Персей стал узнавать в них человеческие фигуры! — да, это были окаменевшие жертвы, и… и тут он понял, что все это сказки: никаких фигур не было, только причудливые склоны гор

но Медусы — не шутка и не миф, и он вспомнил все, что ему рассказывали о этой стране: похожие на драконов, с медными руками и золотыми крыльями, эти монументальные создания вращали головами мерно и жутко, ожидая очередных дурачков, которые сунутся, чтобы — чтобы — что? —

о, есть что-то завораживающее в золотых крылах и медных лапах чудовищ, есть что-то влекущее в них! и очередной герой останавливается на скате и смотрит в глаза Медусы, он поражен ее размерами, он готовит гордые слова, чтобы бросить ей в рожу — а тем временем его руки уже тяжелеют и не могут совершить бросок дрота, его глаза заволакивает каким-то странным туманом, и ноги приросли к камню… стали каменными…

и наверное, в этот момент мысли его начинают путаться, золотой блеск озаряет его сознание, мутит ум, путаница, хаос… и он сникает, остается навеки в той гордой позе, в которой застал его прямой взгляд Горгоны —

 

на самом деле все оказалось не так ярко и героично, как полагал Персей, то есть как рассказывали бабки-приживалки Данаи: совсем не так героично, и глаз он не встретил, а увидел — о боги, он увидел племя каких-то чернявых девок, которые вертелись под тамтамы, совершенно голые, и они поили всех этих рабов зельем, и те спокойно маршировали под тамтам:

маршировали, шагали, пели — потому что именно эти процессы наполняли всю жизнь горгонцев; то что они “окаменели” — это была метафора, как всегда в мифах, а на самом деле… на самом деле у них были какие-то, действительно, каменные лица, и с этими каменными минами они маршировали под мерные звуки монотонных команд, выполняя какую-либо простую работу; время от времени они выкрикивали какие-то слова; во всем этом сначала Персей ничего не понял — притаился за скалой и наблюдал, —

он заметил, что иногда кто-то спотыкался, работа валилась из рук, то в одном углу площадки, то в другом возникали сцены отвратительных наказаний, свистал бич — в общем, все как полагается, дисциплину Медусы умели поддерживать денно и нощно; но какой силой — какой властью?

вскоре он понял, какой: во-первых, его острый глаз сразу заметил отсутствие в толпах рабов женщин; где женщины? — где бабы, девки, потаскухи, возлюбленные, шлюхи? значит, вся политика состояла в том, чтобы женщин из этой толпы изъять…

во-вторых, напиток оказывал свое действие, и в пещерах повыше происходили оргии, оттуда неслись нестройные крики и гогот, далеко разносившийся по ущелью, и не голова была главной у Медус — о, милая поэтическая выдумка про огненные уродливые зрачки! — ну, какие там зрачки у каменных идолов —

слушайте: прямо на горе небольшие группы “отличившихся”

застыли на коленях перед огромной мандой, которая играла роль некого храма; вход обрамляли медные сверкавшие губы, чернявки исполняли непристойные танцы, завораживая этих олухов, которые затем исчезали внутри навеки — таков был тут естественный отбор, поддерживавший племя рабов, и получалось, что они стремились к тому, что их уничтожало — их влек сей суперприз, так сказать! — сверхнаслаждение!

ну, трудно сказать, что следовало потом: спартанский вариант или афинский, но это не столь важно, сбрасывали их там со скалы, чтобы их кости потом высохли в каменной могиле, либо использовали яд или меч, — камнем они становились, все в порядке, в главном миф был, как всегда, правдив —

 

о, это была целая государственная философия! умница Персей, застыв у своего укрытия, разом распознал ее! “Как просто, в самом деле, клянусь Зевсом!.. У нас девки шастают где попало, продают себя и прикарманивают денежки; великий стимул, дар природы, так сказать, который производит земля — и общество, кстати говоря, потому что девок кто-то рожает, воспитывает, кормит, поит, даже учит азбуке — ноги задирать их учит природа, — итак, общество и государство вкладывают в этот товар все свои силы, теряя самых соблазнительных и горячих красоток — а налоги?!!”

его просто в жар бросило от этого гениального прозрения! кормчие платят в портах, крестьяне за землю, торговцы за проезд, воины — царю, а шлюхи! значит, если собрать шлюх в одном месте, запретив им шляться где попало, и наложить на них налог — во-первых, улицы станут почище, мораль здоровее, во-вторых, возникнет четко формируемая (царем) потребность, которую он сможет удовлетворять, таким образом регулируя настроения в обществе, состояние умов и кошельков, в-третьих, доход в казну!

 

он сидел и смотрел на забавную картину —

видимо, их даже где-то кормили, и чернухи рожали детей с такими же, видимо, каменными лицами, и эти дети уже с детства привыкали к строю и песне: Персей даже подумал, что этот ритм выполнял некую властную функцию, так что где бы горгонец ни слышал знакомый ритм, ноги его сами собой уже начинали отмеривать шаги, куда и зачем — неважно, куда и зачем — скажут, и надо идти, иначе останешься одиноким и грустным, тем более что конечная точка была предопределена

то есть, не было более никаких развлечений или радостей, никакого выбора, как ни крутись, парень, а рано или поздно все равно поползешь к пещере, потому что тут не было театров или состязаний, тут не читали стихи и не пели песни — тут была только она, горгона (назовем так), одно влечение, одна награда —

он попытался найти среди толпы так наз. “героев”, но героев было невозможно выделить из этой шагающей массы — все дело в том, что все они шли сюда ради Медус: они вызвались победить чудовище, и мысли о чудовище, его размерах и алчи, о сотнях погибших и пр., и пр. — все эти мысли стучали им в голову, затмив все прочее, и потому они — сделав лишь первые шаги в страну Медус! — уже были побеждены, уже лишились своей воли, потому что все они были сильные мужики и ожидали любой пакости от Медус — любой пакости, кроме этой, поэтому когда очередной герой являлся с палицей за плечом, его встречала — просто-напросто голая чернуха, да приглашала выпить, да после долгой дороги, что ж, инстинкт сильнее воли, и они послушно шли вперед…

 

Персей смеясь пошел прочь, и ему чудилось, что иногда за спиной он слышит тихий смех Афины; никому не нужно было это уродище, которое могло оказывать на людей только известное воздействие — и никакой пользы принести не могло —

главным была именно идея — в чем он скоро и убедился; в небольшом своем порту Персей быстро навел новый порядок, так что матросы были совершенно потрясены, не обнаружив на следующий вечер на набережной, то есть, ни одной шлюхи! — усталых кормчих приглашала уютная таверна под названием “Горгона”!

а там, на втором этаже — музыка, ритмичный бубен, мягкий свет плошек, и девки; парни каменели мгновенно от этой идеальной организации и сервиса; и так, г-да, появился на свете первый бордель, в котором любого мужика можно было превратить в совершенный камень, занятый лишь одной мыслью, и так с тех пор и водится —

мы хотим тут выделить именно мысль о некой синекдохе, тут орган, действующий отдельно, помимо жизни, воли, устремлений, занятий или желаний человека — открытие для своего времени, ведь проституция во времена Персея и довольно долго после него предполагала наличие рабынь, это были твари, избитые и спитые, унижаемые и влачащие жуткое существование

он же впервые в истории ввел в обиход такое положение дел, когда женщина может заниматься любым делом, в то время как ее… голова (мы понимаем друг друга) в это время пребывает в совершенно ином мире, то есть разделение функций, первая сексуальная революция, следствием которой было решительное отмежевание приличной публики от проституции, процветание брака и тысяча иных факторов, которые и сегодня определяют нашу жизнь! — из лозунгов времени, которые не дошли до нас по той простой причине, что никогда не афишировались, разумеется, приведу следующий: ”Каждая женщина — Горгона!”; вы все поняли? — тогда я продолжаю:

 

он, разумеется, не мог отдать великую идею какому-нибудь местному тирану типа Полидекта, но когда он сумел отыскать на скале свою любимую — Андромеду и освободил ее от чудища, ему удалось быстро охмурить дурака Полидекта и его дружков, охочих до редкостей, все эти алкаши тотчас завели у себя бордели, состоялось просто рождение великой государственной идеи —

разумеется, тут же был придуман миф о голове и щите и о храбром Персее, миф, не лишенный смысла, поскольку (еще раз) утверждает убийственную синекдоху — тут женщинам есть о чем подумать, как и нам грешным —

 

вообще, в последние десятилетия интерес к… голове Медусы Горгоны в научных кругах возродился (а в прочих никогда и не угасал), и исследователи указывают на что-то парализующее, в ней некая единая идея, по которой всегда тоскует посредственность: Медуса как бы отсекала все мысли и вопросы, оставляя только безусловное — инстинкт; ученые (чтобы польстить придуркам) придумали и красивую мысль о том, что человек стремится вернуться туда, откуда явился, уподобляя указанный орган блаженной могиле —

разумеется, второе то, что каждый миф живет в своем времени, и сегодня знаменитый щит Персея смешон — Афина гораздо лучше, вот мы и пытаемся тут высказать истинную правду о происшедшем, чтобы россказни о разных щитах Гефеста не вводили в заблуждение малых сих: никто даже не обратит внимания на ваш щит, любимые, и даже на ваше копье — имеющий уши да услышит! — а важно, кто властвует над вашей душой, бог или манда —

  

2/ АНДРОМЕДА

бедный Кефей совершенно забыл о несчастном народе,
он дни и ночи проводит с женой — насладиться не может
жаркой ее красотой; красота — род заклятья;
гладит он плечи, живот, и упругие груди целует,
гнев вызывая богов — потому что богам непонятно,
как же он мог предпочесть нереидам, магическим жрицам
южных морей, — чернокожую Кассиопею!

И гневно сам Посейдон насылает на брошенный берег зверюгу —
рыбу-чудовище, что рыбаков пожирает —
пусть знают: кесарю — кесарево! Никогда очарованный лаской
негой плененный, и жаркою плотью объятый
выйти не сможет отважно в бурливое море
и одолеть это чудище. А у скалы — Андромеда,
дева стенает в испуге и ужасе, видя два глаза
эти следящие страшные очи все ближе и ближе —
жертва несчастная ждет неизбежной ужасной развязки…

юный Персей, прибыв в Эфиопию к Кефею, совершенно не собирался совершать чего-то необычайного, хотя чувствовал приближение чего-то значительного — он ждал любви, как сказали бы сегодня, и Кефей вел себя нормально, был несколько опечален — так, мелочь, подумаешь, единственную дочь привязали к скале как жертву чудовищу!

и он увидел Андромеду, привязанную к скале: дело в том, что эта неутомимая модница Кассиопея снова поспорила с нереидами о красоте, и дочь ее была отдана как жертва морскому чудовищу, насланному Нереем

Персей слышал, что смертная красота земных женщин бесит нереид — мир духов содрогается, когда страсть сводит мужчину с ума, — и тут Персей снова понял одну простую вещь: если ты хочешь сохранить любовь и защитить ее, не следует бояться чудовищ — это не мы, а наша любовь совершает подвиги, но дело не только в любви — и не только в подвигах —

 

Персей понимал, что он не совсем человек — невозможно выразить эту мысль тоньше и деликатнее, — однако в отношении смертных у него постоянно возникало чувство некой прозрачной и легкой иронии: он многого не понимал в их поведении, в этих страстях, которые губили целые народы —

если бы его попросили определить основное отличие, он сразу сказал бы, что боги и герои умеют наслаждаться жизнью, умеют жить полно и радостно, с чистой улыбкой прихлебывая небесные вина, в то время как несчастный и мятежный род человеческий все воюет и губит себе подобных, чтобы в свою очередь сойти в могилу, не совершив ничего достойного упоминания —

это бесплодие поистине удручало его, но помочь людям было совершенно немыслимо, в первую очередь, потому, что он не совсем понимал их: их страсти и привязанности, например; о боги, почему люди так легко верят разной ерунде? — почему душа их начисто лишена гармонии и мира?

и при этом, они наивно полагают что этот мир и покой, гармонию и любовь можно изваять — создать — он даже пытался вопросить Афину о вечных заблуждениях человеческих, и она нашептала ему ночью что-то ласковое и мудрое, о чем он забыл поутру, что-то вроде:

Их заблуждения — самое ценное, что у них есть

но от этого не легче! — а для него вся сложность проистекала от того двойственного положения, которое он, Персей, занимал в обширных владениях отца: вьющиеся и резвящиеся в голубых водах нереиды, резвые и грубоватые нимфы, и выше, выше… все эти девы не влекли его, особенно в тот миг, когда он сам ощутил эту древнюю и таинственную силу, которая разом пронзила все его существо при одном взгляде на кричащую и беззащитную деву на скале —

и зависимость от плотского сводит с ума и унижает, человек бунтует против нее, — десятки раз он обещал себе распроститься с этими убогими существами, к которым чувствовал столько сострадания и жалости! — и почему-то не мог, и вот… остается счастье, ужас и тайна этого ига… если ты в своих последних мечтах желаешь признать за собой это звание — если ты все-таки человек —

 

она призналась ему, что ждала его — как долго она ждала его сильных рук, его уверенного “люблю”, его дрота, который пронзил зеленоглазую бестию — и он сжимал в объятиях ее маленькое, упругое тело, гладил светлые, мягкие груди, плавные овалы скул…

и понимал, что уже не сможет сделать того, о чем давно решил — потому что не только от тебя зависит решение, если ты человек; и не всегда боги даруют это право, эту таинственную Возможность, и теперь он понимал, что уже не владеет собой и своей судьбой, и никогда больше не сможет взглянуть на мир земной свысока, с гордой усмешкой полубога,

и легкая грусть схватила его человеческое сердце — сердце, слабое сердце, которое он вдруг ощутил в груди в тот момент, когда легкая и что-то щебечущая Андромеда летела к нему по комнате их дома — впервые он понял, с тайной сладостью понял, что вот, это его дом и тут будут рождаться его дети, и он посмотрел на небо с тоской и отречением грустного знания — того знания природы и сердец, которое никогда не приносит радости, но с которым ты никогда не почувствуешь себя ничтожным под звездами —

Моя любимая, — шептал он в темноте, — любимая, ты легкая птица, уносящая меня к счастью, счастью без подвигов и битв — в мир, где только две звезды светят в земной ночи — твои голубые очи, моя любимая —

— Почему ты так долго не приезжал?

— Я ждал —

— Чего — чего ты ждал, сумасшедший?

— Чтобы тебя отдали чудовищу.

— Но зачем?

— А потому что, иначе, ты не нашла бы любви —

— Ты говоришь загадками, мой бог —

— Не называй меня богом, я только человек, только мужчина

— Мой мужчина. Мой!

4 января 2019

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление