Кеней

Миф о Кенее

(Юный Кеней был влюблен в Албену, и странное дело:
С нею на ложе с ним как бы затменье случается часто
Вдруг ощущает, как быстро теряет мужское обличье — ликуя
Спит, как она, он и пьет, как она — изменились занятья и вкусы,
Волосы быстро растут, утончается стан, и Албена смеется
С ним обсуждает наряды свои — наконец, видит: дева
С нею лежит на постели; со смехом она убегает,
Бедный Кеней — нет, Кенея на берег бежит, где рычащее море
Бьется в Фригийские скалы, и счеты свести торопится
С жизнью позорной:
В волны бросается он со скалы, не желая так жить,
Потерявши обличье
Только, сплетаясь с волной, вдруг чувствует жаркую ласку —
Бог Посейдон, тронутый горем ее и решимостью страшной,
вдруг обнял за шею;

Ласка смертельная выбила крик из безумца, и тотчас
Он обращен вновь в мужчину: теперь ни копье ни стрела
Уж не смогут
Рану ему нанести — так он воином вышел на берег
В битве кентавров разить для оружия неуязвимый
И потрясенные видели силу бесстрашного мужа.
Он одного за другим убивал их, неуязвимый,
И тогда стали деревья ломать и наваливать их на героя…)

Страшным придавлен холмом, Кеней под грудой деревьев
Борется, бешенства полн, и дубы, сам ими завален,
Держит на крепких плечах, но, лицо закрывая и темя,
Тяжесть росла, и уже не хватало простора дыханью –
Он между тем ослабел; не раз приподняться пытался,
Но понапрасну… И видели, желтая птица
Вылетела из дерев и в воздухе чистом мелькнула –
Видел ту птицу тогда я в первый раз и в последний.
Тут, созерцая ее, летевшую тихо над станом,
Мопс, одинаково вслед очами летя и душою,
Проговорил: «О, привет, прославленный рода лапифов!
Муж величайший Кеней — а теперь небывалая птица!»  1

 

Кенеида

поэма

— Ну же, Албена, вставай, ты сказала будить тебя рано!

И с тихим стоном она расправляет затекшие члены,
вытянув тело в изгибе, глаза приоткрыла — он сразу
ищет уста, поцелуем стирает дремоту; Албена
легкой ладонью его оттолкнула, со смехом
снова Кеней над любимой кружит — он следит ее взгляды,
каждым движеньем ее упоен, ожидая награды;

изображает ее движенья и стоны и жесты,
он и одет, как она, и его изменились привычки:
с нею глядится теперь он в кристалл и ей строит гримасы,
и обсуждает наряды Албены как важное дело;
утром теперь он не ест, хоть он тонок и все же мужчина,
больше не пьет азиатский отвар и крепленые вина…

*

…Только на ложе с Кенеем затменье случается часто:
вепрем кидается он на любимое тело, хватает
белую грудь, поцелуями шею терзает, но стоит
чуть отпихнуть его, разом смиряется хищник, и долго,
молча следит он движения гладкого стройного тела —
танец тонких перстов и запястья в горящих браслетах,
смелые жесты и смех, гортанный и мягкий, и в очи
молча глядит, ожидая желанья ее иль приказа:
кто тут мужчина, совсем непонятно для нового глаза…

*

Мягкий овал ее скул замирающим пальцем обводит,
нежно целует ее и, отверженный, снова стремится —
ловит уста в полутьме, их игра увлекает обоих.
Вот, она встала, наморщила лоб и критически смотрит
в зеркало:

— Вновь этот глупый живот.
— Совершенно не видно…
— Только слепым! Я ведь вовсе не ем, это гадко и стыдно…
— И у меня, — говорит он и быстро встает рядом с нею.

Снова расстройство:

— Смотри, даже меньше…

В халат запахнувшись, он спорит.

— Боги, сними этот глупый халат! Хм, мужчина в халате!
И наконец вытри пыль да белье убери с кровати…

*

— Ну-ка, Кеней, подойди, — она властным перстом указует
место ему. Хочет стричь ему волосы, он же
волосы хочет сберечь, ни за что не дается:

— Послушай, ты же их гладила часто.
— Вот дурь! Я поглажу другие!
Ножницы дай мне.

Чудак ей ни за что не дается: кудри свои завивает и тихо смеется…

Он подчиняется ей во всем, находя в этом счастье.
Он уж не может решить ничего без совета Албены.
Нежно обнявшись, они пережидают ненастье,
он ей рассказывает жизни своей перемены…

*

— Нет, ну, зачем ты купила осла?! Это прихоть!
— Ты глупый.
Разве не видишь, как дивно умен, как он нежно приветлив!
С ним так удобно на рынок ходить, все рабыни болтливы,
это мой друг молчаливый, его ты полюбишь…

 

Бедный Кеней! В паутину попавшая яркая муха
так, обессилев и цвет утеряв, обращается в пищу;
лист на ветру, извиваясь, летит — нет, сравненья напрасны,
чтоб показать, как мужчина смиряется женщиной властной!

Он ведь и вправду лишь любит теперь то, что мило любимой;
щит заржавел, Артемиде не пишет он гимнов;
“Жив ли Кеней?!”- вопрошают друзья, и Мелида — красотка,
взглядом окинув его у реки, вдруг сказала в раздумье:
— Знаешь, Кеней, у тебя ведь совсем изменилась походка.
Эта любовь — сладкое все же безумье…

*

Любит она одевать его утром:
— Не дергайся! Брось эту рухлядь!
— Нет, не могу я носить голубой, — ей Кеней возражает.
Слушать не хочет! Его благовониями обливает,
с куклой играет так девочка, жизнь представляя;
да и неясно, бывает ли жизнь так чиста и счастлива
или все это лишь сон, что навеян богами…

И снова:
— Где ты испачкал штаны! Я стирать не могу тут до ночи!
Он же лишь молча глядит в голубые глубокие очи…
Всем управляет она. Он не может заняться делами,
бродит по берегу, бредит ночными стихами.
Многообразна любовь, и бывают поистине странны
формы ее, и веленья, и сны, и обманы.

“Я лишь пишу, я лишь пишу
мертвы мечты, мертво дыханье
и нету листьев на ветвях
ушедшее очарованье
ток поэтических забав —

так пыль на солнце золотится
и ясно крикнет мак средь трав
ты, как торжественная жрица,
застыла в этой синей тьме
заснула лежа на спине
пока шептал я небылицы,

и что-то ласковое снится;
молитва, восходя во мне,
в живой и чуткой тишине…
так лодка грузная кренится —
уносит к лунным небесам
и Божий рай моим очам
очам растерянным явится…

вот, ты спала, я был в раю
послушай, горы там, как птицы,
и я там слышал речь твою…”

— Вот тоже… стоило стремиться…

*

Он предлагает любимой игру: как рабыня, ей служит;
и одевает ее, обмывает любимое тело
(и получает тотчас оплеуху за ласку), лукаво
та продолжает игру и приветствует нежно соседа,
с ним говорит за вином, а Кеней им в безмолвии служит.
И отсылает его, и в смущенье сама пребывает,
видя безмолвный уход, — а сосед так красив — и дерзает!

 

Тихий Кеней на него бросает горящие взгляды
из-за дверей — несуразица! — он им приносит две чаши,
нет тут соперников, видит Албена служанку-рабыню,
с нежной готовностью ждущую лишь приказаний…
Снова приносит вина, и Албене уж кажется, право,
нету ее тут вины, что зашла далеко так забава —

Все это видит и слышит решительная Артемида.
Игры такие… для милой богини — позор и обида…
Что там за нежности, что за повадка птичья…
“Девою хочешь ты стать? Надоело мужское обличье?!”

*

Молча за ним наблюдает Албена, бросает небрежно:

— Ты не мужчина…
— Зачем, — он ей отвечает, — цепляться
мне за мужские рога или прочьи мужские отличья?

Я просто некто, он любит тебя: я море и ветер,
солнечный свет поутру, дождь, что ласкал твое тело
на берегу, и дева, мужчина, и птица лесная:
я же пою тебе песни… И разве не боги владели
таинством метаморфозы? Чего ж мне стыдиться, пусть даже
я не мужчина?

Албена слушает странные речи.
Оба вином отуманены. Кажется ей, что мужчина…
тоже имеет отличья подчас и пред (невидимым) богом —

Снова целует Кеней плечи ее и взывает отважно:
— Брось, Артемида! не всем бегать по лесу за вепрем
или в бою все скакать — я растворяюсь в любимой
так, как волна в Океане, так, как от солнца мы слепнем,
так, как в рассветном луче тени ночные и дымы…
Вся эта жизнь — только дым, дым над родимым порогом;
сутью живу… — так шептал мальчик, решивший стать богом…

Казалось ему, в равновесье весь мир на незримой оси.
Закат отгорел, и угасла последняя бирюза,
и море любовные песни шептало ему в ночи,
но на лунной скале богиня медленно подняла глаза…

*

Ночью Албена его обнимает и… боги и громы! —
хочет она отыскать некий орган на теле мужчины…
нету его, лишь округлости руку ласкают! “Вот пьянство,” —
думает сонно она и тотчас засыпает. Кеней же
молча встает потрясенный, бежит потаенно на берег, —
плача и руки ломая встает над обрывом Кенея,
что-то кричит и рыдает, но только рычащее море
бьется в Фригийские скалы, и нету на вопли ответа;

счеты свести здесь торопится с жизнью позорной:
в волны летит, не желая так жить, потерявши обличье только,
сплетаясь с волной, она чувствует жаркую ласку —
словно могучие руки ее обнимают в рычащем, зыбящемся мраке!

“Кто ты!” — кричит, потрясенная, и как бы гулким раскатом
ласковый смех Посейдона звучит из бездонной пучины:
тронутый горем ее и решимостью страшной, вдруг обнял за шею;
ласка смертельная выбила крик из безумной, и тотчас
жаждет она снова жизни и битвы, светло и бесстрашно
к богу теперь обращает бессвязные, тайные речи, мгновенье —
снова стал мужем Кеней: ни копье ни стрела уж не смогут
рану ему нанести — так он воином вышел на берег
в битве кентавров разить, для оружия неуязвимый…


1. Овидий

21 января 2018

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление