ИОВ

Обычно, говоря об этой книге, обращают внимание на суть, на философию. Иррационализм жизни, которую невозможно объяснить, неисповедимость воли Божьей и мужество страдальца, который до последнего мига веровал в избавление, — вот темы книги, однако сама художественная ткань, сам текст ускользают от внимания. А ведь Иов — как бы пробудившийся человек. Он спал, сладко спал в своей вере, и вот, теперь проснулся, и язык его, мысль его, сама душа его расцветились, познали иные измерения, и весь мир, для Иова, как катастрофа, он с отвращением слушает речи друзей, столь тривиальные и плоские: но они даже и не виноваты в том, что так пошлы. С ними ведь не случилось великого испытания, их не избрал Бог…

Поэтому сразу надо оставить мотив критики этих его друзей — не в них смысл книги. Тут пролегает грань между избранником и иными. Поэтому в самой стилистике книги заложена невозможность понимания ее героями друг друга. «Ибо стрелы Вседержителя во мне…»— такая речь совершенно непонятна и дика для друзей Иова.

Библейская мифология — можно ли говорить о такой? Видимо, можно. И видимо, в ней есть кардинальное отличие от любой иной: там человек придумывает миф: человек формулирует и познает шаг за шагом феномен; тут вихрь несет человека, все прикровенно, ничего не придумывается и не формулируется никогда, и феноменов — нет.

Иов просыпается для духовной жизни. Все, что было до сих пор, просто приуготовление. Он жил, богател, молился и полагал, что жизнь сделана, судьба состоялась, однако его готовил Господь для решающего испытания…

Его пробудившийся дух внимает всему заново, как бы открывает Божий мир для себя, с огромным трудом во тьме стремится увидеть хотя бы один луч света — ибо чем ярче был свет до испытания, тем глубже теперь тьма и отчаяние. Именно поэтому сравнения и яркие метафоры в каждом стихе: все воспринимается на болевом сломе, кричащей душой страдальца:

Моя кожа почернела на мне, и кости мои обгорели от жара, и цитра моя сделалась унылою, и свирель — голосом плачевным. /30.30/ 

Трагической музыкой потрясает эта книга, ставя, конечно же, наряду с этим самые ключевые вопросы о человеке и его познании. Вот один из них.

 

3.13 На что дан свет человеку, которого путь закрыт и которого Бог окружил мраком?

Это уже в самом начале своего испытания он спрашивает, ведь теперь разум /свет/ — странен, и непонятно, зачем он нужен, какой в нем прок. Пересматриваются все привычные категории. Иов ищет некий новый путь, он жаждет понять Бога: в книге дана основная схема пути к Богу: через испытание, ибо наша человеческая природа, некая оболочка, дана нам для испытания ее, и мы отбрасываем ее, ибо она не выдерживает испытания; привычные нормы и догмы разума пасуют, и тогда — только тогда — душа, духовная мощь человека вступает в битву. В чем-то такая схема очень естественна даже для флоры и фауны…

С другой стороны, верующий человек и не может не ожидать испытания. Странно и невозможно предположить блаженного верующего, который ждет от бога — Бога, непостижимого и сильного, — только пряников. Очевидно ведь, что рано или поздно испытание последует. Перед тобой ведь совершенно иной путь, иные возможности. Готов ли ты? Кто и когда и как может тебя проверить? Только Бог, и веровать значит и веровать в Его мощь, которая обрушится на тебя. В самом деле ведь не в блаженной праведности да соблюдении ритуалов смысл веры… Вот, в конце той же главы:

3.25 Ибо ужасное, чего я страшился, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне. Нет мне мира, нет покоя…

Возможно, потому и справился с испытанием, что ждал его, страшился и уповал на Бога, — то есть, значит, достаточно глубоко понимал Его, — а не существовал в беспечном неведении и убеждении, что отношения человека с Богом строятся по схеме «благо за благо», как будто это не бог, а купец из соседней лавки!

 

Тут интересно, что Елифаз подвергает сомнению всю жизнь и всю деятельность Иова. Иов спасал многих, наставлял и пр. — теперь же и его коснулось несчастие, и он в стенании и вовсе не лучше тех, кого ранее наставлял. Обыватели все осмеивают и отвергают, для них, нет в мире праведника, никто не авторитет. А Иов, видимо, вообразил, что он лучше других?

По мнению Елифаза, это ошибка. Все равны — вот древний коммунизм: “все черненькие, все прыгают»- и что мы все перед Богом, т.е. мы одинаково ничтожны перед Ним и его мощью. Так ли? Например,

4.17 Человек праведнее ли Бога и муж чище ли Творца своего?

И раз ты человек, значит, уже грешен, уже не имеешь права на порыв и учительство, на отличие и награду, и смирись с тем, что ты смят и убит. Пойми: ты прах. Ох, как это знакомо. Этим древним коммунистам претит высокий дух, дерзновение, любая метафизика: они отвергают, чего не понимают, чего в них нет, потому что их вера убога и проста: Бога они не ведают, а их Бог — пошлое равенство скотов перед неведомой силой, которой они попросту боятся, вот и вся вера.

5.1 Взывай, а есть ли отвечающий тебе?

Вот оно: что тут возразишь? Те, кто общается с Богом, бессильны в таком споре, и потому Иов впадает в такое отчаяние. Не докажешь, что Он в тебе, что ты чувствуешь его, что говоришь с Ним, и Он отвечает. Обыватели не поверят тебе никогда. Потому что, по правде говоря, не веруют они вовсе.

 

Текст углубляется стремительно, и уже здесь читаем поразительные откровения. Дух Иова «пьет яд» /ст.4/, а ст.7й завершает метафору:

6.7 То, чего не хотела коснуться душа моя, то составляет отвратительную пищу мою.

Мы избегаем испытаний, блаженствуем там, где нужна борьба и пытливое знание, мы спим в этой жизни, которая дана-то нам Богом вовсе не для сна.

Мы блаженствуем — так же блаженствовал /с большим основанием, чем мы/ Иов, пока Бог не пробудил его. И Иов понимает: душа избегала своей пищи, испытаний, трудностей, он хотя и был праведным, но избрал легкий путь; и теперь душа его познала истинную пищу свою и ужаснулась, потому что не была привычна к ней.

 

6.11 Что за сила у меня, чтобы надеяться…

Вся прежняя сила ничтожна. Вот человек пред Богом, немощный и отчаявшийся в Боге (а не просто так — тут разница великая!).

Он призывает смерть. Она была бы легким финалом страшной катастрофы, однако в вопросе его и прямой вопрос: может, и правда во мне есть некая высшая, неизвестная мне дотоле сила, которая поможет прейти испытание и выйти победителем. И дальнейшие метафоры призваны показать: в нем начинается процесс осознания своей инаковости, того, что его не поймут друзья и братья его, потому что происходящее с ним — особой, высшей пробы событие, и в нем не принимают участия эти друзья. Так растет осознание своей избранности.

Они «на ветер пускают слова» /26/, их слова уже из мира иного и ничего не выражают перед тем великим, что предстало ему и чье имя — избрание.

Более всего он теперь желает, чтобы они взглянули на него, узрели это великое и роковое, что с ним случилось, однако это невозможно: они смотрят и не видят, не понимают, что человек в таком положении не может лгать, что для Иова — несчастного и великого Иова — наступила минута высшей правды. В нем теперь нет ничего, кроме правды. А этого земной человек понять не может.

Вот вечная грань, которая проведена между великими мифами и религиями — и идеологиями, гением и толпой, подвижником и обывателями; эту грань последним не перейти, тут Откровение, в которое страшится ступить ординарий — и потому он никогда не поймет ни великой веры, ни великого искусства.

 

В 7й главе Иов осознает временность и неверность земного пути. Человека на земле он сравнивает с наемником. И поэтому для него вообще — с этой высшей точки, с которой теперь страдалец смотрит на мир, — для него странно, что Бог вообще обращает на человека внимание. Таким мелким представляется теперь Иову человек! Какой же огромный шаг вперед он сделал, отрешившись от логики и убожества земных обычаев. А точнее, он теперь понял, что путь только начинается, и все прошлые его достижения были иллюзией. Осознание идеи избранничества идет постепенно, и этот вопрос — первый на этом трудном и трагичном пути.

Человек так ничтожен /ст.21: «поищешь меня — и меня нет»/, что странно и загадочно: почему вообще Бог обратил на него внимание? А ведь мы забыли, что мы «образ и подобие»- давно забыли, и Иов забыл. И Бог ему напомнил об этом. И с потрясающим реализмом показан процесс осознания этой непостижимой идеи!

 

Отдельно заметим, что все излагаемое вовсе не имеет обязательного характера. Любой духовный опыт уникален, как и осознание этого опыта. Факт происходит с Иовом, я интерпретирую его, вы читаете — три разных опыта, и совпасть они не могут по определению, посему из книги Иова не извлекается мораль: веруй так, а не иначе, живи именно так…

Нельзя извлечь уроки для нормальной жизни из катастрофы. Из абсурда /Бог наказал праведника/. И поразительно точно в интонации, напряженном метафорическом строе текста передана эта катастрофичность и открытие мира — не для того, чтобы и вы его открыли и жили в нем.

*

8.11 Поднимается ли тростник без влаги, растет ли камыш без воды?

Вилдад — философ, и он пытается убедить Иова в зависимости человека, который есть такое же природное существо, как камыш или теленок, или тростник. В этой идее нашей зависимости, неавтономности — убийство любого творчества, вечная ничтожность человека. Ах, как они цепляются за свою ничтожность! Как упоительно спокойно чувствовать себя камышом!

Это беда материализма (вообразившего в ХХ в., что он философия), смешной ошибки разума, банального заблуждения, которым мы обязаны легкомысленным французам.

Ответ Иова достоин настоящего мыслителя. Никто не может ничего определенного сказать о творце и о том, что чему подобно. В этом философском споре он приводит факты страшной Божьей кары и могущества, которые ни объяснить, ни постичь человек не может. А если так, то и саму природу человека постичь невозможно — и уж во всяком случае, свести к камышу!

А поэтому разговор и спор теряют смысл:

9.20 Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня…

Тут уже непонятно, в чем вина, а в чем добродетель; может, наказание — благо? Иов «по ту сторону добра и зла», он постиг иную премудрость, и он свободно отвергает всю прежнюю жизнь и мысль, и судьбу /ст.21/ Человек бессилен, мысль бессильна, — и с этого начинается восстановление цельного сознания. Сознания в Боге.

 

10.1 Опротивела душе моей жизнь моя

— намечает основное противоречие: теперь Иов не будет прежним, душа его возжаждала иного. В горниле муки она осознала ничтожность прежних его добродетелей. Это суисидальное настроение на самом деле глубоко духовно; перечеркивая банальную “реальность”, сильный духом человек никогда не делает последнего шага, потому что в нем заложена духовная программа, которой он пока не понимает до конца (да и нельзя ее постичь до конца), однако следует ей неукоснительно.

Нарастает мотив богоборчества. Такой человек уже выходит к Богу как достойный Его внимания: мукой, кровью, болью куплено это право. Он отвергает реальность своей обыденной жизни во имя познания и жертвы.

В 10.10 и далее Иов развивает мысль, что он создан Богом, он теперь конкретно осознает себя как Божье создание — великий первый итог муки, и главное, что Бог постоянно был тут, присутствовал в душе Иова, а Иов не понимал близости Его, беспечно жил-поживал… Начинается осознание, великий духовный переворот.

 

Положение человека перед Богом совершенно не то, что в мире: тут невозможно ни понять, ни оправдаться, ни роптать на непонимание и несправедливость, потому что какая она, Божья справедливость и есть ли вообще для Него столь сомнительное понятие? /10.2/ Иов проходит через великое открытие смысла жизни: бытие, вполне быть значит пройти, испытать до конца возможности и несообразности, ограничения, боль, стыд плотского существа, исчерпать плотскость.

То есть, он мыслит прямо противоположно своему другу Софару, который в гл.11 советует изгнать порок из сердца — нет, признать порок в сердце, признать мрак и порок этого земного сердца должен человек и отречься от всего, доселе перечувствованного и обдуманного, и понятого. Мыслитель обретает гибкость ума — вот главный плод земной философии и земного опыта, именно это качество теперь и нужно Иову.

Нужно основание, точка опоры — а на что может опереться земной человек: осознавший вдруг свое ничтожество и ущербность? Нет у него опоры! есть опора — она именно в том, чтобы проклясть свою слепоту и ущербность.

И в 12.4 выделены слова «Человек праведный, непорочный…», потому что теперь эти слова смешны для страдальца: раз человек, так уже неправедный. Он убеждается в относительности всего человечьего и абсолютности, магическом и непостижимом пока совершенстве Божьего.

 

Некоторые стихи не сразу понятны:

12.6 Покойны шатры у грабителей и безопасны у раздражающих Бога, ибо как бы носят Бога в руках своих.

В духовном смысле, эти люди вне Бога, причинить им возрождающей и преображающей духовной муки Он не может и не желает. Они пусты, Бога носят «в руках», как идола, которому придают не более значения, чем украденным монетам. Отсюда рождается осознание неизбежности страдания для избранного: да, именно ему предстоит не Бога носить -«в руках», а самому оказаться в Его руке. Ст.5й, с другой стороны, подтверждает вечную отверженность пророка и избранника: никто не поверит ему и никто не разделит его участь по собственной человечьей воле. Наша воля тут мертва. Вообще, на этом фоне, на фоне этой могучей духовной брани, воля представляется убогой…

Далее в этой главе Иов утверждает абсолютность воли Божьей: он может остановить реки «и судей делает глупыми», и только на неисповедимый замысел Бога может рассчитывать страдалец. Поэтому на земле, на земном языке, из грешных уст людей или из собственного возмутившегося и кричащего сердца, нет для него утешения, нет исхода. Исход во тьме, великой надвинувшейся на душу его тьме Живого Бога!

 

Самое страшное — эти речи слепцов, которые всего вышеизложенного вовсе не разумеют; самое дикое теперь — и собственный земной опыт, который оказался бесполезным. Иов ощущает неготовность души: он шаг за шагом только теперь приближается к откровению, ему данному. В этом плане, все мирское обманчиво, и мысль, и философия, и глаз, и язык уводят в сторону от главного пути. Только теперь Иов признается, что всю нелепость земного и мощь Божью «видело око мое», да только он не придавал тому значения. Отсюда и знаменитый стих

13.3 …я желал бы состязаться с Богом

— потому что только у Него истина, все вне Его уводит во мрак. И в этом состязании последняя надежда заблудшего человека, и Иов готов к этому последнему состязанию, потому что если его беда — последнее, и за нею ничего нет /14.7 и след./, то и эта беда не беда, а если там Бог, если там — свет и жизнь, то эта беда только приближает страдальца к избавлению от мрака земной жизни. К Богу.

 

Тут уже друзья начинают подозревать его или в гордыне или в безумии.

15.9 Что знаешь ты, чего не знаем мы?

— а он знает уже слишком много такого, чего не знают его легкомысленные и законопослушные друзья. Они пытаются утвердить его в мысли, что человек есть прах, что ему невозможно быть чистым — а потому и быть с Богом, состязаться с Богом или что бы то ни было делать непосредственно вблизи от творца. Однако эта премудрость уже не для Иова. Поразительно говорит он об этом дальше: «И я при свете Его ходил среди тьмы» — свет был всегда, но грешный человек Иов не видал его, и вот, прозрел… Это страшное прозрение. Вот что он отвечает им — слова торжественные и страшные, и великие!

16.12 Я был спокоен, но Он потряс меня; взял меня за шею и избил меня и поставил меня целью для себя.

Вот главное. Стать не просто чадом или образом Божьим — стать целью для Него, объектом, потому что в тебе, через тебя в данный момент совершается нечто великое, от чего, возможно, зависит судьба мира. Иов ощущает на своей шее эту могучую и страшащую руку Божью — вот главное в его трагедии, чего не могут, конечно, понять богобоязненные друзья, которые советуют ему признать наконец, что человек есть просто прах 1 .

 

17.11-12 Дни мои прошли; думы мои — достояние сердца моего — разбиты. А они ночь хотят превратить в день; свет приблизить к лицу тьмы

Человек все же существо духовное лишь на какой-то малый процент. Сама жизнь, окружающая нас, бездуховна, и даже самое дорогое бездуховно, и мы давно примирились с этим и с тем, что не может человек жить, думая все время о главном, будучи все время на страже. И вот, все накопленное этим благородным и честным человеком — разбито, стало прах. Наступила тьма. Поразителен этот высокий реализм: раз за разом он стенает, никак не в силах земным умом осознать происшедшее…

Комментаторы понимают этот стих так, что Иов не верит в будущие свои дни: он ждет смерти в противоположность друзьям, чьи убеждения пусты и безответственны. А смысл, наверное, тут более глубокий: погибли мечты, достояние души, сокровенные думы и наития.

Это близко каждому мыслителю. Гениально понято и описано это состояние, когда ты в мысли своей приближаешься в сокровенному и тайному, жаждешь его, но на самом деле строишь свою систему мироздания, философствуешь: не к Богу устремлен и не в Нем видишь спасение, но только в путях своего ума. И когда Божья длань показывается над тобой, ты не готов — никто не готов! Человек глубокий, мыслитель, в растерянности и ужасе останавливается, потому что вдруг понимает ничтожность всего им содеянного перед неисповедимостью и величием дел Божьих.

Все, что взлелеяно в сердце, — прах, все, чем жила душа, — ложь, мелочи, пыль! / 26.30/

«А они ночь хотят превратить в день…» — отнять у него эту ночь, в которой единственная надежда разбитого и потерявшего почву и свет земной. Его теперь спасет только свет небесный.

В этой великой мысли намек на то, что всякий мыслящий идет к собственной катастрофе. Задумайтесь о Боге, задумайтесь о вечном и незыблемом, о тверди, о горнем — и вы уже потеряли себя, себя — мирского, себя — обычного обывателя, который умеет найти и уют и правду на земле.

Вы теперь ничего не сможете тут найти. Для вас тут — ночь!
Но только в этой ночи грядущий свет.

Друзьям его не понять этих слов. Он говорит, что «это Бог обложил меня«- для них же, Божье, суть, наказание. Они, верующие, бегут Божьего, боятся как огня! Они веруют, пока оно ни явилось и ни запечатлело человека грешного во всем ужасе и потрясении, когда Божья длань коснулась его чела; они веруют в свой уютный образок — Образа Божьего, Силы Его не могут вынести их мелкие души.

 

В 19й главе Иов пытается объяснить, что ужас его положения не в болезни, а в брошенности. Никакие земные суды, друзья, души не внимут, он один перед Неведомым.

19.21 …Рука Божья коснулась меня!

И потому в нем яростно бьется последняя надежда: нет, Бог коснулся его не просто для кары, и в руке Божьей оживает его дух. Плоть вопит, она слепа, но зрячая душа Иова расправляет крылья, и Вечность дышит в его словах теперь, завораживая и пробуждая такие надежды, такие силы в нашей душе, о которых трудно рассказать…

Ведь, в самом деле, все мы ощущаем эту богооставленность, особенно в наше смутное время. Бог есть, но только Он забыл о нас. Во мне, в моем бытии я не чувствую Его присутствие и помощь, Его великую преобразующую силу. Когда атеисты спрашивают, “где же ваш бог», они показывают свое крайнее легкомыслие. Да если Бог явится вполне, произойдет то, о чем и помыслить невозможно без ужаса. Мы не достойны Его явления, общения с Ним. Мы бережно перелистываем и перечитываем, вдумываемся в страницы о патриархах, которые удостоены были такого общения.

Даже рука Его, коснувшаяся страдальца, перевернула его жизнь, Иов понимает, что стал другим человеком.

 

21.4 Разве к человеку речь моя! Как же мне не малодушествовать?

— отвечает он на замечания друзей: вот великие слова… Это о речи человека — поэта, пророка, художника, — к Богу, и речь эта при всей своей значимости и глубине и силе сохраняет все же чисто человеческую слабость и неуверенность, и именно такие речи, полные смятения и человеческой драмы, потрясают наши сердца. И создают пророков и поэтов.

Он стал иным, все помыслы его наконец собраны воедино, однако нет стройности и мудрой силы в его слове. Человек оказался не готов к этой встрече — даже такой человек, как Иов. Да и можно ли приготовиться? В конце концов, несмотря ни на что, Бог всегда — тайна, встреча с Ним — всегда катастрофа в том плане, что переворачивает человека, меняет его чувства, мысли?.. Кто дерзнет описать то, о чем имеем такое малое представление?

Однако именно описать эту встречу, это касание важнее всего — важнее, чем вся мировая литература, — и всего, что еще напишут люди о мелких своих страстях и помыслах.

Эти слова Иова показывают, что сознание человека, пораженного Богом, потрясенного чувством Его близости, Его Взором, становится абсурдным. Он ничего не понимает, и то, что вчера казалось малодушием — сегодня мужество, вчера было слабостью — сегодня сила. Ведь невозможно не быть слабым, когда тут перед тобой — Бог!

Этот абсурд, это совершающееся преображение хорошо передают современные художники и драматурги, и только с этой точки понятно их искусство. Не может духовный собрать воедино все свое знание и устремления: его помыслы теряются в такой дали, что не опишешь их, и только взрыв сознания, кричащий цвет, взвизг линии передает это стремительное смещение координат внутреннего мира.

Именно поэтому Иов советует друзьям ужаснуться и «положить перст на уста» /ст.5/, ибо тут слова ничего уже не выражают — они только ветер, «шум и ярость», и несчастный Иов как бы говорит нам: помолчите и смотрите, просто смотрите на меня и вы поймете многое из того, что такое Бог, к которому вы так беспечно стремитесь. И вся ваша жизнь станет подготовкой к этой великой и потрясающей встрече. И запомните: вы никогда не сумеете подготовиться вполне.

Ведь тут же Иов говорит, что не понимает Бога: совершенно не понимает, «почему беззаконные силами крепки», почему «дети их с ними перед лицом их»: потому что человек органически, по своей исконной природе бездуховен, и так трудно нам преодолеть свою псевдодуховность, очиститься, понять главное: в действиях Бога нет той логики, которой мы привыкли мерить нашу жизнь и судьбу, и все на свете.

Книга о страдальце Иове — самая важная книга для современного человека, потому что в ней раскрывается бессилие логики в Духе и открывается реальная духовная перспектива преображения человека. Эта книга пронизана христианским пафосом.

 

21.23 Один умирает в самой полноте сил своих… /и далее/

Нечестивец и благой, страдалец и счастливец «будут вместе лежать в прахе, и червь покроет их» /26/— логика ничего не в силах объяснить, и сознание человека должно учиться в этом мраке и безысходности жить и мыслить, учиться понимать волю Божью, а не сотрясать воздух пустыми речами, пытаясь из убогих аксиом житейской логики сплести подпорки в такой страшный час. Друзья Иова даже не понимают смысла, величия происходящего. Не ощущают трепета, который пронизывает душу и тело страдальца, трепета от сознания, что рука Божья коснулась его.

 

22.21,26 Сблизься же с ним — и будешь спокоен… И будет Вседержитель твоим золотом и блестящим серебром у тебя. Ибо тогда будешь радоваться у Вседержителя…

Конечно, разница в том, что Иов уже начал свой путь к Богу — друзья же его мыслят традиционно: так, словно Бог у них на пороге и ждет только их воли; Он дарует им только золото и радость, он словно добрый папаша, к которому прибегают за наличностью… В словах ст.21го особенно ясно звучит их наивность. А нас он интересует вот почему.

Близость к Богу — слова странные… Кто и когда близок к Нему, как понять? Насколько близок может вообще стать к Нему — человек смертный?

Повелительное наклонение тут — вообще абсурд. Не человек сближается с Богом — это иллюзия и самообман, — это Он выбирает час и человека, и сближение вовсе не гарантирует золота и серебра — напротив, оно вырывает человека с корнями из мира сего, обращая его в страдальца, кричащий комок нервов и боли, и если мы что-то знаем из уст Иова о этой боли, мы ничего не ведаем о той радости и особенно о покое

Иов в 24й гл. открывает все беды человеческие, которые он теперь принял в свое сердце.

Это еще одна великая идея этой книги: только величайший божий страдалец способен понять беды людские и стать защитником.

 

26.13 От духа Его — великолепие неба; рука Его образовала быстрого скорпиона. Вот, это части путей Его; и как мало мы слышали о Нем.

Это стих о познании. Человек не может окончательно познать не только Бога — даже этого скорпиона, который оказывается для его сознания слишком быстрым. Не зная главного, что на этом свете мы можем истинно знать?

Ведь мир есть творение Божье, единая Идея пронизывает весь мир, и как же, не зная этой идеи — зачем мир, зачем мы в мире, в чем смысл нас? — как может человек исследовать и понять хоть самую малость окончательно? /28.13/

Однако человек упрямо отказывается признать относительность познания и все утверждает на каменных столбах. Он все менее погружен в душу свою, читает тайное — все более формулирует то, что кажется ему простым и явным. Он отметает метафизику, не любит задавать тайные вопросы; его простецкий разум стремится поскорее дать картину мироздания, целой вселенной!

Именно поэтому он и слабеет без борьбы, без тайны, становится плоским и однозначным и содрогается, ломается перед Лицом Божиим. Сдает позиции, когда истинного Знания касается его пугливый и неразвитый ум.

Как мало мы слышали о Нем…

Иов не говорит: мало знаем — мы ничего не знаем, и это самое печальное признание верующего о своем Боге. У вас бывает ощущение, когда ничего не хочется делать, эстетические наслаждения, чтение книг или общение с умным человеком — все уже было, успело утомить вашу душу, которая останавливается в своем вечном движении в безотчетном томлении; эти миги люди назвали тоской, они придумали разные виды тоски, они написали о ней самые красивые сонаты, мазурки и стихотворения. Потому что самые глубокие ощущали: эти миги самые животворные, самые священные, именно в эти мгновения человеческая душа жаждет Бога, не желает довольствоваться данным, выходит из мира…

В этих главах в речи Иова звучит уже совершенно иной пафос. Он — знающий и говорит как знающий. /27.11/ Но кому говорит он? Вот трагедия мудреца. «Премудрость не обретается на земле живых»! Да, она входит в иной разум, но человеку этому становится невыносимо трудно, потому что не с кем поделиться, никто не поймет, не разделит чудесных его прозрений. Вот что теперь гнетет Иова. Если раньше он задавал растерянные вопросы и спорил с друзьями, теперь голос его крепнет: он знающий, но драма в невозможности передать это знание.

Тысячу раз задавал я себе вопрос: отчего нас так гложет желание поделиться, кого-то научить, когда знание это тайное и вовсе, может быть, не предназначено для обучения ему, для передачи в земных словах?.. Это стремление — от гордыни, и мы напоминаем курицу, которая снесла яйцо? Или есть в этом учительстве священное, верное? На этот вопрос у меня нет ответа.

 

Речи Иова прекратились потому, что он все сказал на земле — людям. Все, что мог, выразил, и теперь душа его погрузилась вполне в свою боль и надежду; он с Богом, и именно теперь — гениальный композиционный ход, — звучат речи возмущенного Елиуя.

Почему Бога разгневали именно слова Елиуя? Потому что в них самое страшное — демагогия, суррогат веры, когда человек видит в Боге только то, что желает, как бы помогая ему /и тем унижая Его деяния и имя/, совершенно отвергая союз человека с Богом, возможность «состязаться с Ним» /33.12/

Бог, тут, отторжен от человека, которого Елиуй превращает в червя, которому остается только ждать и холодеть при мысли о страшном возмездии неизвестно за что. Это слепая вера червяка, которой он и учит теперь страдальца.

Все здесь пронизано той же благостной и пошлой логикой в которой так мало проку для страдальца. Тут человек — как младенец, очи его ничего не видят, уши не слышат, ум не понимает. Видимо, автор книги в этих словах хочет нам передать всю печаль свою от мысли, что люди ничего не способны понять — ни капли мудрости вместить… «Ибо Он по делам человека поступает с ним и по путям мужа воздает ему… /34.11/» Что может быть глупее!

Бог, по Елиую, не требует от человека ни пытливости, ни ответственности /34.23 и далее/, да и вообще он считает, что возможно уразуметь все пути Бога/!/ — например, 34.27 и др.

Картина у него ясная и поражающая своей лубочной простотой, что конечно же поражает и читателя, который прочел и понял книгу и дошел до этих глав.

Для него есть только белое и черное. Иов наказан — значит, нечестивец /ст.36й/. А кто сомневается в этом, тот тоже нечестивец и глупец. Из речей Елиуя получается, что это прекрасно, что Бог наказал Иова. Все логично! Как будто не было великого праведника и мудреца, как будто не помогал он бедным и не разил нечестивых, как будто вся жизнь Иова /которого тот же Елиуй, небось, ставил всем в пример/ не есть доказательство иррациональности, абсурдности происшествия! Нет, для Елиуя все тут предельно ясно. Главное: славить Бога, — вот смысл этой ослиной духовности!

 

Помни о том, чтобы превозносить дула Его, которые люди видят /36.24/

— тут ведь можно сделать акцент и на последних словах, и вот истинно «фарисейская закваска»! Славь и не размышляй. Профан учит мудреца: не говори с Богом, не считай, что ты ближе к Нему, чем мы. Это этика стадная, плебейская, и аристократ духа Иов молчит. Что ответить плебею, червяку, который мыслит убого и счастлив в своей нетронутости; Бог никогда и не заметит его с его мелкой душонкой.

И завершается этот панегирик признанием, что человек вообще не постигает Бога, а Бог «никого не угнетает» /37.23/. И это уже слишком. И Бог заметил наконец ничтожного Елиуя, и громом прогремел Его глас из бури…

 

Мы знаем Бога. Мы видим Его дела и славу, мы веруем не в грозного призрака, не в туманность Андромеды, а в Бога Живаго, только в Нем черпая свой ум, дерзание, всю красоту и всю силу, которые есть на свете.

Однако это, оказывается, не все. Я вижу, как поднимается из последнего ряда человек и очень спокойно задает свой страшный вопрос. Он словно и не понимает, что своим страшным вопросом прижимает меня к стене, что своим гремящим вопросом заставляет усомниться в Творце. Но он еврей, и поэтому он желает усомниться и состязаться с Ним, и тем самым уже доказать Его присутствие. Нам нужно это доказательство не как единичный факт, но ежеминутно.

— Если Он так всеведущ, как же вы объясняете Катастрофу?

И тысячи, сотни тысяч, миллионы замученных встают перед моими глазами — но это не моя тема, не моя! Я говорил об Иове. Но разве они не Иовы? И если ты взялся говорить о великом страдальце, так неужели тебе нечего сказать, нечего ответить этому человеку о миллионах? Чего же стоит тогда твое слово об одном?

И тут я вижу свет.

Я понимаю вдруг страшную и неисповедимую мудрость Господа — страшную, потому что нам, евреям, в катастрофах, в Мосаде и Дахау, Вавилоне и Египте Он открывает судьбу народа. А судьба народа, видимо, лежит не в земной юдоли, и потому катастрофы разражаются каждый раз, когда грядет измена: когда мы устраиваемся уютно и мило без Господа, когда верим в золотого тельца и полагаем, что испытания закончены и можно спокойно жить. И вот этого покоя Елиуя, вот этой-то логики и не терпит Господь…

Но тем самым Он уничтожает народ!! Какой же смысл… Опять это слово? Смысл? Нет на этом свете, в мире сем для нас смысла. Этот мир с начала и до конца есть только копия, абсурд, суррогат. Возможно, Господь готовит нас к высшей доле? Избранность есть великая ответственность и великие наказания, и великие разочарования, и вера наперекор всем катастрофам.

Где обыватель Елиуй ужасается и смиряется и тем самым — отрекается, там еврей чувствует руку Божью, страшную и грозную, руку, от которой тряслась гора и падали 300 000 из народа, руку, в которой весь суд — и вся надежда!


1. Вечный вопрос: произведение или художник? — что имеет большее значение? Однако на самом деле тут намек на то, что значение — единственное значение — имеет нечто третье: что возникает, когда Бог коснулся души художника, и родился некий новый феномен, вот он и важен, оставшись невыраженным, конечно, в опусе и неясным — в душе; истинное понимание искусства, духовных явлений, философских интуиция лежит именно в этом поле

16 октября 2017

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление