Адонис

Любовь становится камнем преткновения для греков: в самом деле, она частенько оказывается на пути всякой философии, а греческая цивилизация — это путь к Платону и его системе умозрения. Ну а любовь — величайший парадокс. Во-первых, мало кому по известным причинам удавалось посмотреть на нее холодным беспристрастным взором мыслителя. Она совмещает исконный божественный огонь и поразительную человечью слепоту, благое и роковое, чистую нежность и гнусную ревность и т.д.

А как только говорим о богах, так сразу встает вопрос о любви — то есть, о настоящей страстной любви до самозабвения — вообще, мы как-то критически относимся к любым видам самозабвения, вот наша общая черта, — и Дафна или Смирна именно отличаются замкнутой жизнью: с юношами они не общались, Афродиту не признавали и полагали ее неправедной и даже нечестивой богиней.

Есть такой подход к пантеону и к Богу: мол, я Его планов не ведаю, однако в мире, Им сотворенном, не все ладно и есть совершенные непотребства, в которых я лично не желаю принимать никакого участия (подразумевается: я бы сделал лучше).

Так и эти девы: Афродита, по их мнению, была странной богиней, чья судьба была связана с одним родом отношений, и вся эта любовь, неумеренный секс и “подвиги” — что тут сказать, мы в этом участия не принимаем — и оказывается, что неучастие в жизни, уклонение от прямых функций, завещанных богами и природой, ведет к трагедии, и она влюбляется в собственного отца, который, живя в такой замкнутости и любя плотские утехи… короче говоря, они с кормилицей обманули отца, который в одно утро, когда несчастная Смирна заспалась, прозрел и кинулся ее убивать, больше всего на свете ценя честность и чистоту — у них это была, видимо, совершенно семейная черта, увы любой автор описывает это с некоторой долей иронии; эта “чистота” вызывает его сомнение как нравственная категория; ведь и боги мстят смертным, возомнившим себя выше природы, полагающим себя чистыми и совершенными; ревность богов, в данном случае, метафора незнания, той невинности, которая ничего общего не имеет с истинной чистотой прозревшего в Боге духовного существа…

 

Нас же волнует только судьба Адониса — все прочее в этом мифе банальность — Адонис, таким образом, родился вопреки природе — в самом деле, где это видано, чтобы дерево раскололось и произвело на свет младенца, да еще такой несравненной красоты: вам не кажется, что в самом его чудесном рождении наблюдается какая-то нечеловеческая чистота и неплотскость.

Однако самое интересное в том, что Афродита тут же его заметила, и не только заметила, но и отметила — и не только отметила, но и влюбилась настолько, что уже никого более видеть не могла. Адонисы известное явление, и остается только удивляться, как это мать-природа с поразительной неизменностью, лишая воздает.

А кто такие “Адонисы”? — возможно, мы имеем тут аналог в дон Жуанах… Тогда, Гесиод весьма остро трактует известного рода способности как некую ущербность! Впрочем, можно было бы с легкостью и снять тут знак, потому что вполне естественно, что ищет любви лишенный любви и преследует женщин тот, кто не в силах завоевать по-настоящему ни одной женщины — так и несчастный Адонис теперь наследует пуризм мамаши и вынужден будет метаться меж богами… Интересно, как секс-символы оказываются начисто лишены того, что их прославило — можно ли после этого удивляться хоть чему-то на свете…

Действительно, “адонисизм”- это именно внешняя красота, миловидность, смазливость, пробуждающая в женском поле известное стремление опеки — и Фрейд исследовал его как вариант материнского чувства, — потому что эти персоны всегда готовы к связи, легки на подъем, и сама связь с ними ни к чему не приводит и совершенно не обременительна, впрямь идеал для Афродит!

Эдакий Анатоль Курагин, с вечно блестящими глазками, говорящий одинаковые слова, и верно отмечено, что с ним никто не стесняется, нет границы, он вообще бесполый на самом деле; то есть, тут нет связи мужчины с женщиной, тут ничего не преодолевается и не ломается, и следовательно — ничего в результате не получается. Нет оплодотворения, симбиоза, мне кажется, даже нет и связи, потому что это легкое словцо все же имеет вполне ясную семантику…

Ну, отсюда и образы мифа, ведь когда мужчину прячут в шкатулку, это и пояснять не надо… Таких адонисов женщина носит в шкатулке, вынимает, когда есть необходимость, потом прячет; удобство, повторим, в том, что они никогда не вмешиваются в дела и в жизнь, а потому они всегда потребны для развлечений — особенно Афродитам.

Б. Уэст. Венера, оплакивающая Адониса

Разумеется, смерть Адониса ни в коем случае нельзя понимать буквально: «ранен диким кабаном”? — боги, этот неженка никогда не брал в руки копья, да она бы и не дала ему, просто, дикий кабан рано или поздно всегда настигает Адониса; и ни в каком ларце его не укроешь.

Красота нас морочит, она вечный соблазн, данный Богом людям для творчества и прозрения, и красота — это путь, и в этом трагизм Адониса, лишенного пути (образ шкатулки) и обреченного быть тем, что он есть…

На картине Тьеполо Венера на быке убегает от него, это милая любовная игра, и у Буше — особый мир нежности, нами утерянный: Венера как игрушечка, гладкость зеркальная… и поэтому кажется театральным: действительно, в критике принято считать французов театральными, на самом деле они отражают утерянные нами (и ставшие театральными или музейными) чувства и отношения.

Ф. Буше. Венера и Адонис

Этот эпизод можно понять так, что кабан — дикая, вольная, реальная жизнь, от которой невозможно укрыться, и тонкая мысль о том, что нельзя сбежать от жизни в любовь, — увы, очень актуальная… ну а ларец?

Тут еще и подтекст, потому что в женщине этот бык — эта чувственность, могучая и непредсказуемая, и способна ли она сама поддерживать игру, которую нам предлагает? или сама она точно так же теряется в этом лесу, как и мужчина, и не может управлять любовью — даже Венера не может ею управлять…

Я только хочу тут заметить, что быть «в плену любви», как выражались предки, вовсе не антитеза свободы, потому как человек вечно оказывается в плену, и любовь не худший вариант – что мы понимаем слишком поздно.

На картине Пуссена вепрь действительно дик и необуздан, вся природа мрачная и дикая, и нежный Адонис, бесформенный крик плоти среди вихря, вызывает жалость. А Рубенс написал “Венеру, оплакивающую Адониса”, и там вепря вообще нет, но интересна композиция. Венера нагнулась над неестественно изогнутым мертвым телом любимого, припала к нему, ловит остатки дыхания, как бы пытаясь вобрать последний вздох. Там надпись по латыни: ”Spiritus morientis excepit ore” — Дух умирающего вобрала устами.

Рубенс. Венера, оплакивающая Адониса

Это уникальная страсть, неповторимый, единственный во Вселенной возлюбленный, и даже Венера никем не сможет его заменить… то есть, между гениями идет вечный спор о смысле мифа.

А в сущности, мы смеемся над Венерой, известно легкое презрение современного человека к людям, которые придают всей этой “любви” слишком большое значение; мы разучились гибнуть от любви, страдать и сходить с ума — чаще вписываем любовные неудачи в привычный список житейских забот — и так мы смазываем, опошляем все чувства.

Однако если мы желаем до конца понять подобные мифы, нам следует иначе взглянуть на дело: каждое чувство уникально и требует самоотдачи, ему надо посвятить силы и время, и понять его, и найти в себе эти струны, уникальные звуки, чудесные, глубокие.. да взглянуть мало – надо стать другими, что что действительно сложно..

Так человек развивается и преодолевает в себе простоту твари: находит уникальные черты, частицы нежности и огня, способность творить чудеса, зажигая чужие души: Адонис живет недолго, светлой искрой пронзая темный небосклон обыденности — и вызывает чаще насмешки, поскольку не удается запечатлеть и передать потомкам нежную чистоту этого редкого пламени….

21 октября 2017

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление