Великая книга духа

“ЛЕСТВИЦА” Иоанна Лествичника

Странное дело, начинаешь читать и встречаешь те же слова о вере, которая спасет, о Боге, Который “человеколюбив…»/73/ Поистине, говорим об одном — и противоположное! Ведь современные проповедники этим начинают и кончают каждую свою проповедь, это их главный аргумент: «Бог любит вас!» Как же не прийти к Могучему, который нас любит и желает только блага…

Бог действительно любит, только вот любовь эта не так проста, как представляется этим проповедникам. Мы читаем книгу Иоанна и углубляемся в смысл этой любви — и никогда не ведаем, постигли ли ее хоть немного…

Наверное, самое первое — это не уповать на Его любовь, о которой человек мало что знает конкретно, которая есть Дар, благодать; любить самому, уповать на свои силы. В своих тупиках мы сами ищем выход, иначе сказка о Божьей любви, всепримиряющей и спасающей всех и всегда, родит духовную лень и расслабление. Это ложь учения.

Однако мысль Иоанна глубже… Возможно, тут страшная идея о том, что Бог, по природе, по непостижимой благости Своей, не может быть человеколюбив, т.е. любить человека плотского, такого, каким он бывает в бессмысленной и пошлой толпе. Ему надо еще стать духовным, Божья любовь не обращается на плотское и низкое, и весь пафос слов Христа — именно в порыве, в становлении, в том, чтобы изменить свою природу, стать иным.

Отсюда, надо ненавидеть свои грехи, и это презрение к себе — а не воспевание своей природы, которую, якобы, любит Бог, — и в конечном итоге превосхождение природы, воплощение является основой спасения. Бес, указывает дальше Иоанн, «желает отторгнуть тебя от плача и бесстрашного страха» /и успокаивает проповедями о сладенькой Божьей любви/ — и именно в страданиях и рождается этот «бесстрашный страх» — великие слова! Страх Божий — великий движитель нашей внутренней жизни и развития. Важно тут вот что. Человек не ломает свою природу, не выкидывает чувства и слабости — а можно ли что-то выкинуть, сломать природу, изменить ее? — нет, он в данном случае обращает слабости в силу: страх, делавший его ничтожным, становится великим просветителем души, открывает бездны Духа. В этом страхе человек крепнет, становится неуязвимым для мира. Это зрячий страх в живой душе, а не бессильное цепенение ничтожной мошки перед черным космосом: страх Божий зажигает веру в наше предназначение, становится источником настоящего оптимизма и духовной силы! Тут открывается огромный горизонт.

Иоанн пишет: «Мысль же о милосердии Божьем принимай только тогда, когда видишь, что низвлекаешься во глубину отчаяния».

В отчаянии, мошка перед Космосом, человек видит Бога, страх смиряет гордыню, и человек уповает на Высшего — истинный духовный реализм, а какая богатейшая гамма душевных состояний: от безысходного в первый миг отчаяния до светлой и пронзительной радости, от чувства брошенности до ощущения защищенности, великого покоя духа. Поразительный портрет верующей души.

Иоанн прекрасный писатель. Парадокс, острота и богатство слога, убедительность аргументов, страстный пафос — все есть в великой книге. Дальше написано:

Прежде падения нашего бесы представляли нам Бога человеколюбивым, а после падения жестоким/5.31/

Вот верные слова о гуманизме! Приписывают Богу собственные слабости и пороки. Для гуманиста нет ценности выше человека, т.е. его самого, и он полагает, что Бог тоже не видит ничего выше нашей дрянной природы. И потому при любых бедах такой человек все валит на Бога: раньше Бог был спасителем, теперь стал палачом. И то, и другое ложь.

Потому что раньше такой мыслитель не понимал высоты и всей трудности духовного делания, а теперь не понимает благодати испытаний и мук. Получается, живет человек, считает себя мыслителем, а на деле ничего не понимает.

Собственно, идеи в нашем мирском понимании не интересуют подвижника. Он мыслит иначе. Там ведь человек вполне погружен в стихию высшего знания, пронизан горним светом, лучом святости, и его задача не выразить всю сложность достигнутого знания /это немыслимо/, но жить в нем. Собственно писания являются как бы побочным продуктом, и за строками этих писаний встает могучий образ святого. Что придает самим строкам пронзительную правдивость и силу.

Поэтому глубокие мысли встречаешь на каждой странице «ЛЕСТВИЦЫ», но выражены они мимоходом, небрежно… Вот, в 29й главке нахожу «Блаженное и богатое смирение» — это ведь вовсе не «идея» в нашем мирском, литературном смысле, но какие слова! Как драгоценности, выхватываешь их… «Богатое» — потому что в таком смирении весь мир человеческих чувств, цельных, гармонически освященных видениями небесного рая.

А в следующей главе вдруг совершенно иное:

Когда язва еще нова и горяча, тогда удобно исцеляется

— прямо деловой совет опытного хирурга — душ! Истязай душу порочную, выжигай порок, не запускай его, свежесть твоих язв — вот что нужно Богу.

 

Ощутивши пламень, беги…

Великая глава о странничестве — это целая поэма. Духовный человек как бы «покидает отечество», потому что там все привязывает его к земле, мешает порыву духовного преображения. Глубокая и трагическая мысль… И дальше поразительная россыпь максим:

Странничество есть недерзновенный нрав, неведомая премудрость, необъявленное знание, утаеваемая жизнь, необнаруживаемый помысел, хотение уничижения, желание тесноты, путь к Божественному вожделению, обилие любви, отречение от тщеславия, молчание глубины.

Берите любое из этих определений, и надолго ум погрузится в благое размышление, и какой-то мягкий покой обовьет душу… Вот, «необъявленное знание» — что это такое? Знание, которое нельзя изложить, о нем не пишут статей и книг, оно не годится для довольных собой людей, но родится в страждущей и бездомной в мире душе. Есть на свете знание явное — есть тайное. И тайное не даруется сидящему и ждущему. Почитайте пушкинского «Странника» — там та же мысль…

Или вот «хотение уничижения», которое, видимо, все нарастает в страннике: он бросает все здешнее, не верит в него, свободен от него, и такая свобода есть уничижение — великая мысль! Человек не связан ни с чем, кроме Бога… А как точно сказано: «Путь к Божественному вожделению» — которое мы полагали самым простым делом, и разве мне не даны желания? Не все, оказывается и не в полной мере.

Странник, у Иоанна, мыслитель, его подвиг требует «великого рассуждения», это не просто порыв /как я, признаться, всегда думал/, но серьезное и глубокое духовное дело. При этом, отношения странника с людьми складываются просто: «Ощутивши пламень, беги» — потому что этот пламень есть главное, он дар Божий, ты отмечен им, и ты не должен тратить время на то, чтобы поделиться им с другими /им не даровано — не оценят/.

И дальше снова: странник тот, «кто везде с разумом пребывает, иноязычный среди иноязычного народа» — это ведь и о великих поэтах и пророках, которые воистину были иноязычные среди людей. Их не понимали, и они смотрели на людскую суету не иначе как с сожалением и ужасом, потому что они «с разумом пребывали», чего, конечно, нельзя сказать о абсолютном большинстве человечества; оказывается, разум — великое испытание человека. А мы беспечно полагаем, что это высший дар, как бы награда…

Только это не означает отторженности верующего. Тут, на земле, возможна новая общность: «Общежитие есть земное небо», и ясно сказано, мягкими, светлыми словами, о взаимном расположении и любви, о главном чувстве — умилении, которое переполняет светлую душу подвижника.

 

НЕДВИЖИМАЯ ДУША

Поразительна сложность и многообразие психологических состояний, душевных порывов в писаниях подвижников. Они удивительно тонко различают состояния, которые наш мирской ум объединяет. У нас есть, к примеру, гнев — Иоанн описывает разные виды гнева и спокойствия: тут и целительная сила гнева праведного, и осуждения, и поношение как «омовение души»/!/ — иное дело страстный гнев невоздержного человека, который вообще не умеет управлять собой. Открывается, снова, громадная перспектива для человека, который желает усовершенствовать свой характер.

Кротость — тоже не так проста.

Иное безгневие в новичках, происходящее от плача, а иное — невозмутимость, бывающая в совершенных. В первых гнев связан слезами, как некоторою уздою, а в последних он умерщвлён бесстрастием, как змий мечом/27/

— то есть, и добродетели по рангам и видам, и не надо обманываться, принимая временное связывание порока за освобождение от него. Духовный реализм предполагает честное осознание того, в какой точке пути ты находишься.

Подвижник ясно осознает трудность борьбы с гневом или чревоугодием, ленью или кичливостью. Гнев происходит от столь многих причин, что невозможно человеку вообще избежать их, а потому и всякое лечение относительно. Но основой всего Иоанн предлагает исследование, познание причин: нравственное, духовное развитие человека есть единственная основа, на которой он поборет в себе ветхого и выстроит нового человека. И затем уже «свяжется гнев, как мучитель, узами кротости и влекомый святой любовью и, представши перед судилищем разума, да подвергнется допросу…»/29/ Весь человек как целое встает против порока.

Такое же исследование посвящено каждому пороку. И поневоле думается вот о чем… Мы забыли это искусство самоисцеления, самосовершенствования. Слишком легко мы отметаем возможность стать лучше, судим Льва Толстого за утопизм его теории, однако пусть теория несовершенна — зачем же от практики-то вовсе отказываться? Да и где взять совершенную теорию, которая бы разом все проблемы решила!

А результат тот, что мы стали душой ленивы и пошлы. Бывают в человеке даже высокие интересы и истинное духовное знание, и тонкое понимание сложных вопросов, да только с собой, со своей живой душой он мало что может поделать. А ведь это древнее искусство. Великое искусство воспитания души в Духе.

Такая душа и становится недвижима, в кротости и смиренномудрии она пребывает, как в некой небесной раке, она обрела себя, она готова к великой встрече — и как же отлична такая недвижимость от косной неподвижности ленивой и пошлой мирской души, вечно коснеющей в безделье и грехе!

В такой душе и мудрость Божья, и великий покой, и вера в жизнь, потому что в этом покое и ясности в основном не может родиться самого страшного греха, а это, считает Иоанн, — уныние.

Почему так?

Именно уныние родит цинизм, неверие, пустоту; эта дряблость души, отсутствие живых соков, глухота и слепота к духовному, вышнему страшны для человека. Неожиданно вдруг читаешь: «Это уныние родит многословие» — почему же? А ведь опять верно… Нет спокойствия, уверенности ни в чем, и человек пытается покрыть недостаток веры словами, профанируя и то, и другое.

Так родится профессиональная бесчувственность — страшный порок многих учителей и пастырей. В слове 18м читаем/ст.3/:

Бесчувственный есть безумный мудрец, учитель, осуждающий себя самого, любослов, который говорит против себя, слепец, учащий видеть —

это «дверь отчаяния», оцепенение мысли, в котором человек перестает различать явления, душа не может живо реагировать, невозможна вера, творчество, раскаяние — невозможны никакие искренние движения, а потому и не верят такому учителю те, кого он взялся учить. Они чувствуют тут мертвечину, а мертвой идеей никого не научишь — только отвратишь навеки.

Прекрасная книга Иоанна Лествичника неисчерпаема. Раз за разом берешь ее с полки, и новые мысли являются, она полна светом и смыслом. Более того, часто он повторяет главный завет о «рассуждении», неустанном размышлении человека о самом себе, познании своего «душевного устроения». Волшебным образом такое познание преображает человека, более того, он теперь и сам может просвещать других. И хочется сказать: вот человек, цельный, гармоничный, ясный и в чувстве своем, и в мысли, достигший того «духовного разума», выше и прекраснее которого нет ничего на свете.

 

ИКОНА

На Руси такие книги давали образование уму, который не в силах был превозмочь ужас и кровь реальности. Летописи приносят страшные новости каждый год… “Татары много убити…”, Витовт «пролил кровь, аки воду», через три года «много христиан мечу предаша» и пр., каждый год трагедия, мор свирепствует, голод!.. Нет защиты! Они жаждут видения, чистого света, спасающего — жаждут того мира, ибо в этом правды нет.

Феофан Грек исихаст, верует в преображение человека, осияние его вышним светом, отсюда странные блики и ракурсы: апостол, у него, в свете ином… Человеку доступны божественные энергии, он может преодолеть пропасть и соединиться с Богом, умная молитва приносит его к Богу…

Но у Феофана идет разлад, мучительная борьба, тело и дух не едины, болящи. Слишком велик контраст между перепуганными апостолами и Спасом, великая тайна в его очах, Божественный свет в Преображениях освещает, но не одухотворяет, не присутствует внутри апостолов. Тут своеобразный психологический реализм Феофана, который видит Русь глазами иностранца и ощущает огромное расстояние от Бога к этой жизни, с ее ужасами и казнями.

Отсюда мрачный и сильный колорит, резкость контрастов, техника его икон.

 

РУБЛЕВ

Наступление Рублева — как наступление эпохи света и твердой спокойной русской веры… Ясная, спокойная уравновешенность композиций, лиричный линейный ритм, мажорное и светлое пение красок. Его Преображение иное — там твердь горит златом, и что рядом с ней все эти казни и мор! Самоуглубление и сосредоточение, человек в свете — он весь духом пресветел, настоящий исихазм.

В наших иконах часты неожиданности, вот, в псковских — ослепительная вспышка, пронизывающая Вселенную резким, слепящим светом, и красный — символ жертвы?.. неясно, только одной думой, одним переживанием все полно… Молния, и только. Миг — все потрясены.

В русской иконе свет пронизывает изнутри и прежде всего пространство, в котором размещены изящные, грациозные фигуры. Здесь нет и следа той борьбы света и тени…(Алпатов, 59)

Тут пафос не противоположности, а соразмерности и близости Божества, всеозаряющей благодати, сияние не слепит — оно внутри нас. То же в вариантах «Воскресения Лазаря».

Тут всех обымает сияние, момент торжественен не просто чудом /его так восприняли Мария и Марфа/, но потрясением духовным, горним откровением.

У Рублева плавное, незаметное движение, пронизывающий ритм везде. Поразителен и Спас, всеозаряющий — та высшая правда, совершенный образ человека, к которому так стремились тогда души… Жесты апостолов поразительно точны и передают все возможные чувства, ощущается физически исходящая от Спаса энергия. И суть апостольского служения — в пронизанности светом.

 

ЧИН. ПРЕДТЕЧА 26

Исполинские фигуры на золотом фоне в иконостасе – огромный размах, ромб контура придает легкость: фигура как бы парит, идеальна в трех измерениях без дополнительных планов. Они едва касаются ногами земли, легкое одеяние усиливает эффект легкости, одухотворенности. Цвет непрерывен, на одной плоскости, так что взгляд сразу схватывает основные сочетания.

 

ВОЗНЕСЕНИЕ 29

Краски сливаются в единый мягкий аккорд, дающий светлую мелодичность и мягкий ритм. Тут ряд восшествий: 1/ Иисусово вверху, 2/ангелы и пророки вокруг него, 3/несущее облако и к нему — два ангела сзади Марии, — более того, сами группы вокруг нее тоже.

Дамаскин интересно писал о иконе. Делает вывод, что икона есть “завершение Евангельского откровения” — или, как полагал Палама, снижение, извращение? — ведь и вся история церкви не есть ли история извращений?

 

ТРОИЦА

Тут нет движения, какая-то совершенно полная тишина… Средний ангел — Христос. Он склонил голову и благословляет чашу, соглашаясь таким образом на принесение великой жертвы, тут как бы первое явление, первая мысль о грядущей жертве…

Там символы дуба и скалы, вся гармоническая группа объединяется движением линеарной композиции — вечная мысль о любви через жертву. Успокаивающие, льющиеся линии, простой земной и небесный голубой тона составляют неиссякаемую гармонию. А тела легкие, невесомые, ромбовая композиция усиливает легкость, срезает тяжелый фундамент, который слишком усадил бы их; воздушность, никакой тяжести, плоть и дух в равновесии.

И поразительная компоновка деталей: мотив круга, сдвинутая чаша и уравновешивающая ее голова, симфоническое богатство ритмов, где посохи играют роль устоев… Все это перетекание плавных овалов и кругов создает мягкий лиризм и бесконечность внутреннего движения в духовной устойчивой недвижимости богоявления.

Поразительно написана каждая фигура. Дробится небесный голубой — напротив, целен земной марс, создавая в локте главной фигуры точку опоры, которая дарует легкость парящей руке, все прочерчено, мягкая гениальная линия бесконечна, нет глухих масс и мертвых пятен.

Фигура Отца — в нем мудрость, изящество — и сила в прямом торсе, решимость, главенство, неисповедимая Власть. Эта фигура более замкнута в себе. Упругость изящных линий поразительно разных и не нарушающих цельность композиции. И самое важное — это наше участие в тайной беседе… в которой судьбы мира.

14 ноября 2018
Оглавление