Перелом. Часть III

ОБРЕЧЕННОСТЬ

Великие художники всегда открывали нам глубины живого ощущения. Чехов — художник отвращения. Отвращение ко всей этой пестрой, грязной жизни, мелочной и подлой, так явственно пронизывает его рассказы! Да, грязная, вонючая жизнь, селедка с луком после противного чая — вот атмосфера рассказа «Отец», в котором герой прекрасно понимает всю низость свою, всю подлость, однако эта жизнь так строится, что мелочи, низкие, подлые мелочи, имеют над человеком гораздо более власти, чем самые высокие и безусловные нравственные аксиомы.

В рассказе, как и в некоторых иных его историях, нет сюжета, нет смысла: нелепый и жалкий этот старик, который все врет, а в конце еще и оскорбляет своего благородного и терпеливого сына! Да полно, есть ли тут смысл?! Есть. Он в той жалкой интонации, с которой старик прячет свою внутреннюю жизнь, громко чеканя нелепое «Атанде!» в конце рассказа: человек потерял право на личность, на тайну сердца, на чувство. Человек обречен. Обречены все светлые движения души, все чувства — обреченность эта висит, скажем, над знаменитой Зиночкой даже и теперь, когда ее обидчик уже любит ее и все забыл, и ничего ей не грозит: все равно она не верит в возможность высокого чувства любви. Что с того, что она стала супругой того, кого полюбила?! Это редкое счастье все равно было отравлено садистом-мальчишкой и нелепой и страшной ненавистью, без которой, видимо, на этом свете уже нет любви.

Обреченность наиболее тонко выражена в «Свирели». Апокалипсический сей сказ о том, как простые люди живут, осознавая и вполне принимая полную обреченность всего живого, — более того, каждый, как пастух Лука Бедный, пишет свой апокалипсис, и они захватывают, вселяя трепет. Обреченность имеет какую-то таинственную власть над человеческой душой. Душа как бы вожделеет к гибели, стремится хоть в ней реализоваться. Словно человеку не дано объять цветущий и радостный мир, так что он вынужден объять мир гибнущий. Ведь в жизни нет смысла — а в гибнущем мире он находит какой-то смысл, — весьма интересный парадокс! То есть, все нас окружающее вполне бессмысленно как путь к некой цели, которой нас учат разные мудрецы, однако же, как только пропадает цель, как только произнесен приговор всему живому, тонкая грусть — напев пастушеской свирели среди гаснущего убогого болота, — пронизывает и оживляет наше несчастное существо. Тут прочтена самая глубинная интуиция человеческого существования как тихой обреченности отчаяния… Это чувство в рассказе так высоко, так пронзительно и убедительно, что составляет редкую драгоценность этой чудесной прозы.

 

И мстить некому. Вот, приходит этот мститель (за ужас и нелепость, ложь, измену, весь мрак этого дикого бытия) в оружейный магазин в одноименном рассказе; он желает смыть оскорбление, но «и прокурор, и защитник сами живут с чужими женами», справедливости нет, эта поганая, лживая жизнь сильнее, и оскорбления не смыть: с ним тебе жить до смерти твоей. В самом деле, честь — это прекрасно, однако «идти на Сахалин из-за какой-то свиньи» — нелепость, которой не в силах перенести пошлый рассудок г-на Сигаева. Пошлость спасает от смерти, но не дарует жизни.

Человек учится жить в условиях обреченности; ненависти и нравственного падения, вражды и измены. Он становится другим, превращается в мутанта. Все идеи, «особые мнения» обречены на гибель в мутном море гастрономии, хамства, мещанства. С этим надо смириться. Это весьма похоже на грязные больничные палаты, пронизанные известного рода запахом, где вас всегда ожидает веселый врун доктор и откуда невозможно убежать, как это и случилось в рассказе «Беглец» (еще один русский беглец).

Вообще, глубинное убеждение каждого реалиста заключается в том, что жизнь, реальность, имеет неиссякаемые и неисповедимые силы, она всегда переиграет человека: у него нет того единства нравственной позиции, цельности, убежденности, которое он мог бы противопоставить этой бездне — идея рассказа «Задача». «Я преступен», — говорит Саша спокойно, и в этих словах силы более, нежели в целом томе нравственных поучений!

 

Да и вообще не до этого. В этом человек не найдет силы. Чехов в этом же году пишет своего «Иванова», где герой ведет жизнь безнравственную — бросает умирающую жену, чтобы гулять с любимой! — да только у кого же повернется язык осуждать его, бьющегося в сетях высокой обреченности?! Дело не в том, чтобы оправдать себя, найти благообразный лик в глазах какого-нибудь Лебедева, — дело в том, чтобы справиться с жизнью, чего не могут в одинаковой мере дядя Иван Маркович («Задача»), который рассуждает о семейной чести, Путохин, алкоголик из «Старого дома», дворянин Иванов и многие иные.

Как победить обреченность?

В «Старом доме» мне особенно нравится этот тон, этот холодный тон спокойного и мрачного рассказа — рассказа как бы ни о чем. В самом деле, чудесная это способность: писать ни о чем. Вот, описывается семейство, которое постепенно опускается. Ничего особенного или трогательного хотя бы не происходит… Тем не менее, жизнь тут кипит — опять же буднично, вечно…

Она и стирает, и полы моет, и младенцев принимает, и сватает, и нищенствует

— сказано о старухе-матери Путохина, которая и выпивает, однако «и в пьяном виде не забывает своих обязанностей».

Тут род унижения, которое давно уже принято и освоено как единственно возможное и даже достойное, так что характерная деталь: дети бегают по коридору, совершенно счастливые и уверенные, что так и должна протекать их жизнь, между пьяницей-отцом и корытом, из коего валит пар. Тут, в приведенном отрывке, совмещение несовместимого — но только на первый взгляд, который бывает поверхностен. На самом деле, вот она, сама жизнь, вся целиком в каждом миге ее бытия: и роды, и уборка, и сватанье, свадьба, роды и так по кругу! Рассказ звучит так благостно, гармонично именно в силу таких вот отрывков, в которых за внешней непритязательностью и простотой укрыто общее, вечное…

Все искажено страшно. Корчащиеся лица Васи и бабки, когда пропито пальто. Почему они так воздействуют? (Лица корчатся, потому что нельзя плакать: отец с похмелья начнет свару). Да, тут человек теряет право на протест, но не только на протест как естественное выражение эмоций: на любое естественное движение. Все искажено, искорежено, правды нет, чувства убоги, ничтожны. Отец уверяет, что бросит пить, — и врет; обнимает, ведет в школу — но и этот жест пробуждает, если всмотреться, вовсе не сострадание, а кривую болезненную гримасу, гримасу боли.

Я перечитываю эти страницы еще и еще раз, и вдруг вижу, что эта комната пропитана миазмами, бактериями, в ней автору чудится что-то мистически страшное. Да, эта нищета — и более того, полная потеря исторической памяти, — вот вполне современная тема, — предел падения, дебилизм, на который Чехов смотрит как врач, и все это как клубящаяся бездна, которую не закрасишь белилами, не прикроешь, не перестроишь. О, воистину, придумайте самые лучшие проекты светлого будущего для России, и дайте им денег, и помогите — пусть весь мир поможет несчастной стране этой, — но ничем вы не перекрасите квартирки типа описанной, ничем не сможете выжечь из душ рабство и пьянство, эти бациллы нравственного падения и вырождения. Серьезный рассказ.

***

Так нарастает у раннего Чехова ощущение безысходности, и на переломе возникает совершенно другой автор: эта глубокая грусть, смятенный трагизм, уникальная пристальность дают нам зрелого Чехова, которому нет равных в отражении безысходной драмы современного интеллигента.

16 февраля 2020

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление