«Обломов»

1

Все образы нашей классики поражают некой двойственностью. Кажется, что так и задумано авторами их, однако эта неопределенность начинает от романа к роману раздражать, и понимаешь, что это не формулировка проблемы или нравственного выбора, но размышление: т.е. это сам автор рассуждает, думает, философствует как бы, а ты вынужден размышлять и философствовать вместе с ним — часто над проблемой, которая того не стоит. Что ж, например, рассуждать над Базаровым? Рудин, и снова, «с одной стороны», трепач и пуст, с другой — жалко и больно. И все как-то в тупике, не движется, замерло в мертвой точке. Эти мертвые точки просто преследуют вас, когда систематически изучаете эту литературу. Нигде не мерещится даже ничего похожего на выход.

Какая-то система тупиков! Лабиринт, однако вся прелесть в том, что он придуман как бы в самом простом месте, где о тупиках да лабиринтах и мысли быть не может — скажем, в степи! — или в любом московском дворике, из которого вот, налево, выход на улицу, однако вот, вы идете налево, потом снова налево — тупик! Ну, почему вдруг застывает Гоголь в этой странной позе между «идеалом и действительностью»? — почему не пытается, не согласен поискать некой средней точки, некого гармонического варианта? Ему нужен тупик, стена.

А продолжатель его, Достоевский просто молится на стену! Он даже не удосуживается хорошенько убедить нас в неизбежности стены для, скажем, Раскольникова или Мити. Ну, Митя хоть влюблен — а Родион Романыч и переводов не желает, и учиться не хочет, и хотя прекрасно понимает, что в наполеоны ему пути нет, однако тут нужна именно стена. Нужен тупик, чтобы рвануться из него уже изо всей богатырской силы — а известно, сила у нас богатырская…

Другой богатырь — Рудин — ждет, пока ему представится возможность что-то с собой сделать, а возможности никто не представляет: у людей много дел, кроме Рудина и его дилемм. В это время Обломов лежит на Гороховой и млеет, и снова тупик: отвратительна суета этих мелких суетливых людишек, человек крошится! — однако и это лежание человека на диване в персидском халате, это вырождение тихое не лучше, вроде бы, вырождения активного, ну, даже если посмотреть хоть в историческом разрезе… И вспоминаешь другого богатыря — васнецовского, который стоит, склонив голову, перед камнем и никак не может, родимый, выбрать, куда поехать (и главное: знает ли, зачем ему ехать и надо ли вообще ехать!).

Валаамова ослица — символ известный!

Нам как бы тут все время твердят: «Нет, слушайте, это совсем дурно выйдет — лучше уж так…» — т.е. хорошо выйти никак не должно, это даже не ставится на обсуждение. Надо выбрать лучшее из дурного. Богатырь глядит на камень, на котором написано это знаменитое: «Налево пойдешь — смерть люту найдешь…» и пр. и волхвы указывают на историю и пророчат: верно, куда Россию ни толкай, все клин выйдет. Что сказки, что историки — все в одну дуду: приговорили несчастную Россию!

И иногда чудится, что они знают нечто большее, что они проникли в такие глубины, до которых тебе грешному не удалось пока докопаться, потому что для них это все совершенно ясно! Всякие попытки вылезти на свет, порадоваться солнцу и миру Божьему нелепы и обречены, и это даже как-то смахивает на пошлость. Вот, только Алеша двинулся в путь с ребятами, тут и конец роману; Петя Трофимов прокричал свои странные слова — и точка, а далее, как говорится, тишина. Он свои слова как бы для проформы прокричал, так надо. Так полагается — ну, в общем, должны же быть оптимисты! Но это все или в форме глубокого вопроса, или в форме минутной истерики: «Мы насадим новый сад!» — кто, когда, где? Епиходовы?! Смешно, ей-Богу…

У этой классики какая-то своя роль, своя идея о России, вот о чем речь идет… Эта классика как бы проявитель указанных сложных и вечных дилемм. Она ищет лицо среди хаоса, свет среди тьмы. Она именно отвечает вечному требованию к любому искусству: утверждать возможность жизни, но утверждает эту возможность по-своему, по-русски.

Лицо является в ней средоточием проблем, как «глаз циклона»; лицо вовсе не для того явилось, чтобы разрешить проблемы (Обломов, чтобы стать деятелем; Рудин, чтоб канал построить — Бог с ним, с каналом!), но для того, чтобы проявить их болезненно, на сгибе, почти до разрыва! Кстати, и в мировой классике именно поэтому нам становились близки именно такие вот трагические герои, как Гамлет: там тоже проявление до крика, до невозможности далее сделать ни шага; и пафос их не в том, что проблема разрешена.

В русском характере есть это неверие в возможность быстрого решения, да и посмотрите на историю нашу: ни одна реформа толком не удавалась. И герой русской классики стоит на стыке, на вершине, молнии летают над его головой — он стоит над бездной под названием «народ» и до рези в глазах вглядывается в эту бездну, словно ждет оттуда помощи. «Но нет ответа».

Обломов утверждает, что он тип джентльмена, и Штольц не хочет сначала понять, что именно так и есть: джентльмен есть не красивые манеры, не сознательная и полезная деятельность, но он именно хранитель культурных и духовных традиций, и Обломов хранит их, насколько это вообще возможно. Тут мы подходим к очень важному вопросу.

 

Все время ощущается некая обреченность, гибельность пути… Россия — страна, которая попала в XIX веке в страшное положение, когда самобытная ее натура не могла почему-то дать сил для возрождения к иным условиям и целям жизни. Возможно, разгадка тут в сне народном, когда подобные джентльмены вовсе не могли получить поддержки в самой здоровой и духоносной массе населения…

Обломов лежит на диване, раздумывая, и мы смеемся. Однако если мы сами начинаем думать о том, а действительно какое благородное поприще в той обстановке он мог бы избрать, — нам уже не до смеха. Вообще, беда с благородными поприщами — не столько тогда, во времена Обломова (это уже нас мало волнует на данном этапе рассуждения), как вчера, сегодня…

Обломов — некий чистый тип русского благородного человека, своеобразный нравственный идеал. Гончаров затрагивает страшно глубокий вопрос о возможности нравственного идеала вообще в данный период национальной истории! Он, кажется, вполне понимает, что при невозможности идеала все каким-то образом и в какой-то мере теряет смысл.

Но почему — почему!! В сотый — тысячный раз задаю себе этот очевидный же вопрос! Почему возник такой разряд людей, русских людей, которые уперлись в свою мечту, в свою эту «поэзию», которая совершенно не имела корней в реальной жизни, и с таким упорством (до сих пор — я знаю это!) не желают слышать ни о какой иной?

А может, были корни? Может, этот помещичий быт и был нашим золотым веком? — да, настоящий быт благородного и милого человека, который жил трудами крестьян своих, хотя не притеснял их, пользовался любовью и почитанием, спокойно, поэтично, нехлопотно? А потом пришли эти английские порядки, биржи да акции, железные дороги, по которым гоняют приказчики да мастеровые, — вся эта суета!

И человек понимает, что это не то! Не наше, не русское, что это какое-то дикое и вредное искажение и национального лица, и самой жизни! И застывает в той «золотой» точке: лучше застыть в ней, чем в суете потерять лицо вовсе. Ибо что важнее?

Обломов — наш Кихот. Он живет в мире иллюзии, он решил остаться там, в неком подобии небытия, потому что его не устраивает это бытие.

/»Я родился в век железный, чтобы возродить век золотой» — говорит Кихот Санчо/

Он личность, ибо совершает выбор. Его выбор — тот образ рая, тот отблеск божественного, чистого, высокого бытия, ради которого мы и созданы духовными существами, а не зверями полевыми. Есть тысячи людей вокруг него, которые с готовностью кидаются от всех этих иллюзий и невозможных вещей к вещам реальным и возможным, которые разменивают быстро и не сомневаясь эти сомнительные лучи на реальные капиталы и возможности, однако ради этого ли рожден человек?

Это трагедия России, что наш Кихот — таков, как Обломов. И что его рай — это поездка в березовую рощу с самоваром. Да есть ли иной? А чего же стоит вся наша беготня, творчество и учеба, наш истошный труд и вся наша суетливая жизнь, если нет для нас образа рая? В чем же наша награда? Обломов, например, в разговоре с другом своим не может этого понять. Где итог, награда, где идеал? Это особая порода людей, особый склад сознания: не может жить вне идеала!

Бессилие идеала — вот истинная идея романа Гончарова. И уж «обломовский вопрос (воистину) глубже гамлетовского», потому что Гамлет знает реального врага, выбирает план действий, независим; Обломов же отравлен врагом своим, обессилен им, и любой шаг его чреват предательством самого святого!

 

И еще одна мысль. Странно, но неистовый и трагичный Базаров и апатичный Обломов свидетельствуют об одном и том же: движение, прогресс любой ценой при смутных «новых» идеях и ценностях — штука опасная и странная. Ведь у Базарова тоже, по сути, нет ничего позитивного — хотя он и настоящий позитивист! Ведь когда говорят, что «честность — это ощущение», ну, что ж, ведь это тупик… Русская жизнь такая, какой ее показал Гончаров — не лучше и не хуже, и надо ли делать ее лучше? И что такое это «лучше»? Кто знает, а если и знает, сможет ли сделать лучше, не повредив? И возможно, повредит какие-то корни…

Жизнь — целая жизнь целого народа — выше этики, т.е. некто не предписывает ей этику, для этого надо быть пророком, потому что только пророк — выше, потому в единственной из мировых литератур /за исключением Библии/ только у нас поэты были пророки. И даже они справились ли со своей судьбой?

А Обломов вовсе не пророк, он просто спит и видит свой великий сон

 

2

СОН ОБЛОМОВА (комментарий к тексту)

Когда долго изучаешь эпоху 60х годов, меняются оценки событий и лиц. В школе еще мне, как и всем прочим, сообщили великую глупость, что истинный демократ — это Базаров. Потом Некрасов был в демократах — и были основания. Однако я стал зрелым человеком, и мне захотелось найти демократа в писаниях их, в идеях, в самом сокровенном, в глубине их психики, мировоззрения. У меня тогда была идея, а был ли в России хоть один демократ в истинном смысле этого слова… Впрочем, идея не нова.

Так вот, Гончаров может высказывать любые взгляды, но он при этом останется демократом. Царь может быть демократом, а революционер — подонком и абсолютистом (идеи, например, — и тут ходить далеко не надо). У Гончарова тут удивительно опускается (вроде бы) дворянин, однако при этом сама художественная ткань ликует и поет о вечном равенстве сословий! Обломов со своей «хозяйкой» гораздо счастливее, цельнее, убедительнее Штольца с этой божественной тургеневской Ольгой. Счастливым можно быть везде, и нет разрядов счастья, и нет разрядов людей по гражданскому состоянию, убеждениям, происхождению — все это чушь, хотя бы потому, что жизнь в тысячу раз сложнее! Мыслитель, глубокий мыслитель — всегда демократ. Антидемократическая идея залетает в пустую башку, она — от неполноценности, когда человеку нечем более выделиться…

Еще дело в том, на какой глубине плывет рыба…

Есть глубина, на которой дела не сделаешь — более того, там вообще дел не делают. Там даже сложно встать, завести ружье и пойти на охоту…

Эти доктора наши вечно предлагают экстраординарные меры типа съездить за границу или ходить 8 часов в сутки, им бы только поломать — а там поглядим, что выйдет. Все лучше этого покоя. Ненавидят покой! Пустая душа, в которой вечное метание мелочных интересов и какие-то дикие фантазии о деятельности, прогрессе и революциях, душа убогого фанатика, вечно зовущего на баррикады, вечно куда-то рвущегося — от жизни, которой он не знает, проблем, которых он не пережил, да и по мелочности своей не в силах пережить вовсе.

Думаю, тут ключ ко всему роману, да и не только к этому роману: все зависит, мне кажется, от этой глубины. Именно она налагает на человека шоры, делает его недвижимым, будто завороженным головой новой Медузы — да нам от него не дела надо, не перемен, чтоб стал «как все» (все — идиоты и живут, как мещане); нам нужна картина, которую он увидел там. Ведь туда не всякий доплывет.

* * *

Главный образ сна — образ покоя.

Да и зачем оно, это дикое и грандиозное? 1

Русская равнина стоит на заднем плане всей картины. Обломовцам не нужны катастрофы, перемены, «дикое и грандиозное», они живут, как жили отцы и дети, более того:

Всякий знал самого себя

Как так? Это непросто: знать самого себя. Великие римляне выдвинули это как основной лозунг своей мудрости, а тут… Что же, все знали самих себя? Да. Потому что познать себя лично как исключительную особь, действительно невозможно. Человек живет, являясь частицей в общем, он часть среды, часть страны, часть истории и проч. А в Обломовке каждый — настолько органическая часть целого, сросся с традицией и историей, что знает себя. Тут философское решение проблемы самопознания. Они не знали других людей, иной жизни: «не с чем было сличить себя» — т.е. у них в головах не было ничего лишнего, мусора мещанских сравнений и вечного зуда переустройства, чтоб было «не хуже, чем у соседа». Наверное, это ключ к покою и радости. Давно известно, что все наши беды от сравнений. Упокоенность в своем быту, своей истории, своей культуре и т.д. есть несомненный путь к счастью целого народа.

Чтобы человек вырос таким, ну скажем, нелюбопытным, с детства его окружает система запретов. Илюше нельзя никуда отлучаться, гасятся все детские порывы — или разумно вводятся в некое русло? Мы ведь знаем, что такое наша взрослая жизнь: все нельзя! Так, ребенок вырастает вполне готовым к тихому и мирному бытию в Обломовке. Nil extra!

 

Он чертит программу своей жизни по жизни, его окружающей

— и тут описывается целый великолепный набор светлых сцен: все умиротворяет, воспитывает душу любящую, кроткую и блаженную, полную тепла и света.

Можно далее найти момент, где устанавливается полная тишина (105 — «все как будто вымерло»), но не думаю, что это символ: в тишине (прочтите далее) «раздается голос человеческий», и что ж, он слышен далеко и всеми, не то что у нас теперь, когда начнут все кричать, и никто тебя и слушать не захочет. Тишина хороша, русский человек ее любит более общего ора. Илюша даже насекомым-нарушителям тишины крылья обрывал, наводя порядок в природе. Есть что-то магичное в этой обломовской тишине. Где-то «зреют преступные мысли», а они «почивают спокойно». Нет, не борются с преступниками, да у них и не было преступлений, а почивают…

 

Воображение и ум, проникшись вымыслом, оставались уже у него в рабстве до старости…

Этот покой есть некий водораздел между миром сим и миром иным. И отказ от внешних и дополнительных впечатлений, и равнодушие к новостям, и эта завороженность тишиной были не обязательно следствием всеобщей лени. Да и возможно ли такое: массовая лень целого народа?! (Потому что ведь речь не только о деревне Обломовке, это, надеюсь, ясно всем…) Тут нечто глубоко духовное и типичное, некая тайна русского характера. Оказывается, русский человек тоже жаден до информации — но информации несколько иного рода. Он религиозен, мистичен, он жаждет иных миров. Тут скушно ему, и он всячески ограничивает свой здешний круг, чтобы углубиться в иные круги. Род духовного любопытства, даже порыва, если такое слово подходит к Обломовке!

 

Населилось воображение мальчика странными призраками… Он все мечтает о волшебной стороне…

— потому что в этом животворном покое духовная жизнь ясная и вера прочна. Человек жаждет того мира, которого край мелькнул в глазах старой няни или в рассказах старика. «В Обломовке верили всему…» — душа их открыта для чудесного, вовсе не желает довольствоваться унылым здешним. Это можно назвать предрассудками — а можно назвать верой в Бога, в красоту Божьего мира: тут уж все зависит от нашей позиции, от того, как мы сами в детстве воспитывались, кто мы.

Добролюбов в своей глупой статье обвинил обломовцев в том, что они рассуждают, да ничего не желают сделать полезного. Однако не только пустых «дел» они не признают, даже их рассуждения особого рода. Вот, цитата:

 

Они никогда не смущали себя никакими туманными умствованиями или нравственными вопросами, оттого всегда и цвели здоровьем…

Монолог героя совершенно от сердца (когда о литературе говорит да о милосердии), а вот пустых рассуждений у Обломова нет. Сравнить хоть его отношения с хозяйкой — и отношения Штольца с Ольгой: вот где умствования да нравственные дилеммы, вот где бури в стакане воды! Мы так умеем развести вокруг проблемы да дилеммы — шагу ступить невозможно. Обломовец тут с ума бы сошел: он любит ширь да шагать спокойно! У него есть «норма жизни» (тут же), а у штольцев ее нет. Посмотрите, есть ли в европейской литературе эта норма? Ее ищут, и романтические порывы сменяются снова и снова новоклассическими устоями, и снова падают кумиры — хаос дурных исканий в бесконечном океане! Так не судите, господа, обломовцев, у которых эта норма есть, эти устои крепки, как гранит. Найдите лучшие, и тогда скажем, правы ли вы. А пока (хоть в нашем сегодняшнем мире) и говорить с вами не о чем.

 

В самом деле, славный был плотник этот Лука!

Образ крыльца является символом и как бы эпиграфом ко всей обломовской жизни. Тут все так сделано (прочно, на века), что шатается и скрипит, да не разваливается почему-то. Какие-то внутренние штыри держат. С другой стороны, автор «отдает хозяевам справедливость»: они не терпят неудобства, сразу входят во все мелочи; они вовсе не напоминают тех людей, которые все время отдают «главным вопросам», оставляя вовсе без внимания быт, детей, хозяйство — т.е. всю свою текущую жизнь. Нет, обломовцы прекрасно понимают уникальность этой жизни и не желают жить кое-как. Это житье кое-как, т.е. наше теперешнее житье, без всяких штырей и жердей, когда не только плетень повалился, но прямо-таки ни одного нравственного принципа целого не осталось! — ох, как от него тянет в Обломовку!

А ведь мы понимаем, что допускаем тут перехлест, и специально его допускаем: мы вовсе не имеем в виду, что Гончаров именно это хотел сказать сном Обломова, да только сама богатая художественная ткань тут говорит, и через сто лет говорит совершенно другое…

 

То ли дело, если б каждый день как вчера, вчера как завтра…

— тоже интересная мысль. Обломовцы не терпят перемен, даже старение их не тревожит. Они мыслят о смерти, демонстрируя тут глубокую мудрость. Однако мысли эти не суетные, истеричные, а уравновешенные, покойные. Тут человек понимает свою бренность и выказывает лишь печальное сожаление, а не кричит на Бога, не лается, как щенок какой… Полны достоинства их мысли и разговоры.

«Старый старится, а молодой растет» — и лучше не скажешь! Для жизненной мудрости они находят слова простые и вечные. Не в этом ли смысл и великой мудрости, и великой литературы? Да, это так. А ерничанье, крик, выхватывание «больных вопросов», спекуляция на модных темах обычно ведут к пророчествам неминуемых катастроф, раздору, войне всех со всеми. Мы разучились стремлениям к гражданскому миру, взаимопониманию, объединению вокруг вечного и незыблемого, и нам тут есть чему поучиться — хоть у обломовцев. Когда каждый из них рассказывает свои сны, когда соседи «залезут в сокровенные помыслы и намерения каждого» — в этой неприятной деревенской привычке есть и иное: желание быть открытым, искренним, прочтенным, не утаить, и более того: образ некого, пусть несовершенного, но братства, сельского мира. По мне, этот образ сонного царства в избе, где баре и крестьяне лениво переговариваются о разной разности (от кур да плетней до мыслей о смерти) гораздо убедительнее, скажем, фигуры Платона Каратаева — а речь-то идет о том же самом! «Война и мир»! Вечная и роковая проблема русского бытия…

 

Надо, конечно, оговориться и удовлетворить другую сторону: конечно, лень, скука, тугоумие, недалекость; конечно, эти селяне, с испугом взирающие на письмо, смешны и нелепы! Открой и прочти письмо! Они бессильны перед миром, который и задавил их — мы это знаем, и знаем, что вина тут не столько мира. Они были не готовы к этому столкновению. Но мне что-то не по вкусу эти крупные исторические обобщения. А кто неуязвим? Кто знает этот самый мир и что ему придет в голову завтра? Жить ли, завися от него или игнорируя его? Вот главный вопрос философии истории, главный вопрос русской истории, ведь именно на эту тему спорили наши западники и славянофилы. И спорят до сих пор.

Думаю, обе точки зрения по-своему убедительны. И я смотрю на обломовцев, склонившихся над страшным письмом из огромного, неведомого им мира… Нет, не вижу я всемирного братства, не вижу уничтожения национальностей, не думаю, чтобы обломовцам было лучше, если бы они стали жить так, как хочет Штольц. Люди веками искали свой уклад. Я не уверен, что кто-то выдумал уклад, хороший для всех. Да, в чем-то мы будем и далее не понимать друг друга; ничего, найдутся переводчики. Но унификация условий жизни, философии, религии, стандартизация людей, по мне, вещь страшная, и я понимаю обломовцев, склонившихся над страшным письмом. Хотя я тоже уже не вполне азиат и смеюсь над ними. Но я не вижу в их поведении ничего страшного, вот в чем дело…

 

Он все читает с равным удовольствием…

и Обломов будет читать так же, за что Добролюбов его и отругает вкупе с Онегиным, Печориным и прочими «обломовцами», которые читают и пишут бестолково, непонятно зачем и во имя чего.

Мне кажется, обломовцы читали лучше, чем мы. Эту страшную мысль я высказываю после долгих раздумий. Они умели прочесть и календарь, и газету, и журнал, везде находя что-то интересное. Это убого? Но, может, это не то что обширный, а живой и естественный кругозор, любопытство узнать новое? Скромность? А наш выбор злободневного, наши очереди за газетами, которые убоги и в которых пишут точно то же самое, о чем вчера говорили по ТВ? По мне, это узость. Обломов читает мало, потому что писания эти полны суеты, тщеславия и пошлости. А для нас книга стала идолом, мы собираем книги! Есть тысячи, миллионы обывателей, которые собирают их, не читая вовсе. Мы преклоняемся перед писателем и перед книгой. А я презираю этих писателей с их союзом писателей, с их алчностью и серостью. Книгу люблю, однако предпочитаю задушевный разговор. Иной читатель, я замечал, и мыслей в голове не имеет, он мне напоминает верующего, который и помыслить не может заговорить с Богом — да книга не Бог! — так что точнее, напоминает он гоголевского Петрушку.

Да, мы так увлечены ерундой, что диву даюсь! Обломовцы читали и обсуждали «третьегодичные газеты», потому что знали: в газетах для души ничего нет. Меня более настораживает то, что мои современники не читают Пушкина, а всю духовную пищу черпают из газет. А чего стоит их замечание о романах мадам Жанлис («чтоб… деньги выманивать») — и ведь точно так и есть! Посмотрите, переводят разную ерунду, а то и пошлость, порнографию, именно чтобы «у нашего брата» деньги выманивать! Все продолжается в том же роде — только имена иные, хотя нет, издали снова известного маркиза, любителя острых ощущений…

Книгопечатание — величайшее зло нового времени, однако эту тему Толстой и Пушкин и прочие осветили уже достаточно, не стану повторять

Где капля блага, там на страже
Иль просвещенье, иль тиран —

гениальные слова, которым находим подтверждение и у Ивана Ильича:

Учение-то не свой брат — хоть кого в бараний рог свернет

— подчеркиваю, потому что слова все золотые, значимые: учение это западное, плохое, ничего общего с русскими обычаями и традициями интеллектуальной жизни (пусть и обломовской) не имеет: «не свой брат», и любую, и сильную, индивидуальность нивелирует, стирает; мы тоже ведь не выбираем учение для своих детей: отдали в школу, да и спокойны: лишь бы дома не сидел.

А вот заботливые родители Илюшу все удерживали дома. Потому что это был настоящий русский дом! Там воспитывали в нем эту нежность и доброту, эту глубину миропонимания, этот философский и раздумчивый склад ума, который потом своими прозрениями и тонкостью так потряс несчастную Ольгу: она никак опомниться не могла от таких глубин! Да в какой школе могли бы его этому научить! А стоит ли терять время, чтоб научиться другому? Так ли оно, это другое, важно?

 

Оно, конечно: человек обязан работать, служить! Вот, Добролюбов онегиных да печориных упрекает, что не служили, дескать, а Писарев вообще договорился до того, что Молчалин лучше Обломова, ибо служит и общественный человек! Тут сами поразмыслите: это уж, по-моему, какой-то литературный фашизм…

Добыть как-нибудь аттестат, где было бы сказано, что Илюша прошел все науки и искусства

— мечта любого современного родителя — таковы уж наши школы. Тут, конечно, опять две стороны, и эта лень, апатия в социальном смысле нехороши. Только тут просто дурное качество человека. Хорошего и доброго человека. Нужны ли вам хорошие качества на дурном и неверном пути? Ведь качества меняются, да и в них ли суть?

 

«Он рос медленно и вяло…» — пишет автор на последних страницах сна, и, конечно, тут мало хорошего и утешительного. Мы все растем медленно и вяло, говорите ли о стране или о любой страте нашего общества или любого иного русского общества. Однако когда мы растем быстро, стремительно (пример — 60-е годы XIX в.), лучше ли мы вырастаем? Вот вопрос!

Я не знаю на него отчетливого и окончательного ответа, мне только хотелось обратить внимание на этот вопрос, призвать читателя не давать быстрого ответа, почерпнутого, как правило, из газет (пусть это и не третьегодичные, а свежие наши газеты). Не надо искать ответа на этот вопрос в газетах.

 

3

Настоящий реализм — это не тот, где чувства или идеи похожи на настоящие… Здесь сложнейшие комбинации эмоций и ощущений сплетены так искусно, что диву даешься. Это как готические храмы — чудо нужно, чтоб стоял, — и в таком реализме чего нет, так это скуки и серости обыденного!

Когда Обломов тянет с признанием, читатель обвиняет его: «Рохля!» — однако вспомните, кто помнит это: разве сами мы не тянули, не потели, не переносили решительного объяснения? Более того, получив «да» (а о чем еще мечтать?), он вдруг говорит какие-то странные слова про «другой путь», где порывы и страсти, и запретные плоды — зачем?? Уж теперь-то! — думает легкомысленный читатель, и сколько же раз он ошибается, читая такой роман!

Потому что именно в такие минуты человек живет полно, а потому душа его играет и поет, летает в поднебесье, как ласточка, и чертит немыслимые круги, ведомая рукой Бога! И уста говорят самые странные, самые дикие слова: это еще один узор любви; тут страх — не недоверие, но упоение опасностью; тут сомнение — жажда нового, иного, причудливого подтверждения любви; тут изыскание совершенно экзотических средств утверждения в этом «да», потому что для него ее «да» — огромно, как мир! А для вас, читатель, оно было только точкой в конце главы…

— Зачем же ты заговорил о нем? (т.е. о том пути)
— Право, я сам не знаю.

Не знает! Потому что знать этого невозможно, понять — нельзя! Тут сама душа ищет, упивается новыми просторами, чувствует себя наконец самой собой! Этого выдумать нельзя, это высокий реализм, русский реализм, когда писатель бросает вас из одной крайности в другую, успех ускользает, герой бродит над пропастью (как же он не видит ее!), каким-то чудом остается цел — и дух захватывает от дыхания реальной жизни, и кружится голова от этого ажурного узора чувств, ощущений, реакций, слов… Любовь расцветает!.. Но вдруг…

Может быть, сегодня утром мелькнул последний розовый ее луч…

— что это, что это такое?! Только что признались, предложение — и вдруг «последний луч»?! Первый?! В любом европейском романе, в любом американском или японском романе, в любом романе теперь-то только и радуйся! Но не здесь… Над этой чудной, этой поющей прозой носится будто некий дух печали… Обреченность сквозит в каждом слове, и так трудно поверить в счастье. Да-да, вам это знакомо: стоишь под грустно склоненной березой, смотришь на широкое, неторопливо взмывающее к небесам поле… и трудно верится в счастье.

Все дело в какой-то необъятности стремлений. Для рационального англичанина, наверное, ее «да» — о, этого было бы вполне достаточно для счастия всей жизни! А тут и она понимает, что недостаточно, а Обломов вдруг оказывается на голову выше Штольца: «Все-таки Андрею это нравится,» — так мыслит Обломов, который валялся на диване и даже помечтать не мог о такой вот Ольге! А оказывается, он еще рассматривает это как возможность, его горизонт необъятен?

Нет, здесь слишком много вопросов!

Первый: его мечта стала явь! Почему он не в святом восторге? Чего еще надо этому увальню?! Ответ прост: мечта для этого человека не может стать явь… Мечта его — это мир, это Бог, это то, что никогда явью не станет, а вечно пребудет этим высшим миром. Даже более того: самое признание, сама невероятная его удача — в которую мы не верили и не верим! — есть некое угасание мечты, воровство в том высшем мире, в котором одном он только и согласен жить.

Второй: он не признает требований реальной жизни? Он не укоренен в ней, мотылек, идеалист сонный? Дело вот в чем: его духовная жизнь так интенсивна, так богата, что реальность никак не может тут «встрять». Потому он и бегает все к Ольге: только этот живой образ способен дать силу реальности… Какие сложные отношения между мирами!

Так и есть… Вы перевернули страницу, и вот, начинается… Он не способен поехать в город, поехать в имение — ни на что он не способен. Трещина между мечтой и реальностью расширяется: только на миг сошлись две эти планеты, но теперь стремительно расходятся снова. Как войти туда, как ступить на эту реальную почву — вот вопрос, вековой, страшный вопрос!

Это совершенно немыслимо для любого нашего героя. Там столько плоского и грязи, столько мелочности и пошло-привычного, что вмиг потускнеет это небо, эта золотая заря! В Европе вы получили поцелуй, теперь начинаете завоевание. Происходит досадная ошибка: записка попала к другой. Ряд милых ошибок — всем весело — все кончается счастливо. А о чем все это? Какие-то ошибки? А если нет ошибок — нет проблем? Какая скука, господи! — и какая ложь!

Нет, г-да, дело в том, что само признание и записка (которая туда попала, куда надо) — это только цветочки. Тут невозможно все дальнейшее… С теткой невозможно поговорить. Снять квартиру. Почему? Потому что тетка, хозяин, любой иной человек не могут же постичь это счастье, это небо, не увидят эту зарю! Русское счастье — это безнадежное предприятие!

Ну, почему же? Почему связаны два явления: свадьба — и Захар? Почему теряет «все оттенки» счастье мечты, когда к ней прикоснулся Захар и дворня? В конце концов, Захар Захаром, а счастье счастьем: в России от века существовала пропасть между барином и его миром, с одной стороны, и дворней и ее заботами, с другой. Да, это так, однако понятие счастья в России особенное…

Дело в том, что невозможно быть счастливым в одиночку. Тонкий, мыслящий человек стремится реализовать мечту, а не конкретный образ. Тут огромная разница! Я хочу жениться на этой вот девушке, на Ольге, переехать в свою деревню к декабрю и т.д. Все? Нет, в мечте еще бездна пунктов, которые практически неосуществимы, а без них (без тайны, трепета свиданий, волшебных мигов) все будет не то, будет ординарный брак. Я проживу и без него! Или все, или ничего — вот как думает русский мечтатель — и более того: он собирает в мечте своей весь мир, но дело в том, что мир (Захар, хозяйка, дворня, Ильинские) не желают быть в его мечте; мир как бы говорит: хочешь жениться — женись, мы вписываем тебя в определенную нишу, ставим номер, вешаем табличку. Русский мечтатель не желает ниши и таблички (помещик такой-то, взял столько-то приданного), его судьба есть духовный переворот вселенского масштаба, а если переворот невозможен, так он ляжет на диван и пролежит до смерти! Но мечта его не смирится, не полиняет, не примет с готовностью хамелеона ординарные, модные цвета…

Он ужасно чувствителен, тонко и глубоко осознает себя, свое «я». Это ведь важнейшая философская проблема! Многие ли из нас осознают свое «я», свою личность? Мы утеряли ее, утеряли родовые, национальные, личные качества — вся эта незримая иерархия потускнела, как старые обои, мы линяем и, как результат, можем ли с полным правом называться личностями? Нет и нет! Он тысячу раз прав, этот мечтатель, который понял дилемму: выбрать или мир, или «я» — и выбрал «я»! Вы можете тысячу раз повторить ему, что он утерял мир, огромный, блистающий, многокрасочный — однако осторожнее, как бы он не ответил вам, что вы потеряли; ведь мир личности, возможно, в тысячу раз красочнее и богаче! Я сказал «возможно», потому что он не удостоит вас ответом, ведь вы, полинявший современник, вряд ли и поймете его, и сможете представить ту палитру! Вы слишком пошлы, сиюминутны!

Вся мудрость жизни заключается в одном: правильно понять и сформулировать условия жизненного выбора. И половина самых страшных жизненных ошибок именно и случается оттого, что человек не представляет себе этих условий, совершая выбор вслепую.

Однако почему же часто мы неверно формулируем условия задачи? Да только из самосохранения! Что ж, Обломов — герой?! Вовсе нет, он не герой хоть потому, что вообще наше понятие о героическом так глупо! Не сам, не своей волей он дошел до такого. Просто, бывают такие люди, которым Богом уготована участь идти по правильному, абсолютно нравственно правильному пути. У них очень сложные отношения с логикой. Вот, на одной странице он говорит невесте: «Я хочу с гордостью вести тебя под руку…» — а на следующей спрашивает ее: «К чему так торопиться?» Он хочет жениться — и шарахается в ужасе от одного слова «свадьба», пугая бедного Захара; понимает, что это совершенно немыслимо, потому что тем самым он должен вступить в ее мир, светский мир, где все условно и нереально. В этом и беда для человека, идущего по абсолютно правильному нравственному пути, в том и мораль романа: невозможно идти по такому пути, — это кризис нравственных основ русской жизни!

Почему Обломов не женится на Ольге? Потому что, для этого, следует или изменить мир Ольги, т.е. всю русскую жизнь, или изменить Обломова. В данном случае герой оказывается на уровне задачи: он нравственно не поступится ничем, не изменится ни на йоту. Я, разумеется, беру нравственный аспект, а не бытовой; я не хочу сказать, что следует становиться обломовыми — однако следует учиться у него твердости, умению сказать миру сему: нет.

Потому что в этом мире невозможно счастье. В том высшем круге, из которого появился его «ангел», оно немыслимо. Обломов даже не может придумать условий, при которых оно возможно — даже его мощная фантазия уступает. Гончаров тут придумал замечательно контрастные сцены двух свиданий: с Ольгой и хозяйкой. Там — страх, бегство, неловкость, противоречие (вернуться — плыть на лодке далее), тут — упоение, любование, быстрое и полюбовное решение всех проблем. Там — все невпопад, думают о разном; тут — полное единение душ, которые, оказывается, живут некой своей, автономной жизнью и могут совершенно не зависеть от самых важных светских обстоятельств — более того, легко преодолевать эти обстоятельства, следуя вечному природному зову. Тут мощный глас природы, единой, неразделимой никакими условностями и прочими глупостями, придуманными людьми!

Посмотрите, в Ольге и женского-то ничего не описано! Какие у нее руки, какая грудь, какая спина — мы ничего не ведаем! В чем одета — «он не мог бы сказать», замечает Гончаров. А локти хозяйки запоминает каждый, кто читал роман, не говоря уже о прекрасной высокой груди… А на мой взгляд, все тут гораздо интереснее…

Например, каким образом автор полагает свести героя с хозяйкой, когда они столь различны? Он неподвижен, апатичен; она быстра, всегда в работе; он без дела привык жить — она делом занята с утра до вечера, и т.д. Однако в том-то все и дело, что это духовная связь, души их мягки и нежны, весьма похожи; что же касается внешних реакций и привычек, возможно, тут наша природа ищет в спутницы или спутники жизни некое дополняющее, уравновешивающее начало? Что может быть убедительнее выбора Обломова? Тут не помещик женится на помещице — тут мужчина выбирает женщину.

 

Кстати, роман этот замечателен еще и тем, что развивается как бы на разных уровнях, имеет разные мировоззренческие этажи и потому требует самого комплексного и сложного анализа. Герой одновременно: социально аморфен и вызывает насмешку; нравственно чист, благороден и пробуждает приязнь, симпатию; ошибается, вроде бы, но в конечном итоге действует безошибочно, заглядывает в философские глубины, оказывается на такой верной позиции, что начинает вас что же… учить?!

Этот роман «хитрый», он разделяет читательскую массу на несколько потоков: есть такие, которым лишь бы осудить: поверхностные читатели, которым недосуг задуматься всерьез над дилеммами бытия; а есть такие, кто с восторгом примет нравственное кредо героя; наверное, лишь очень немногие способны оценить роман в целом, понять, как же глубоко он выражает этот вечный русский разброд и метание между бездн!

Тема счастья развивается тоже необычайно глубоко: чего хотят друзья от героя? Чтобы это самое «счастье» перевернуло его душу, переделало его, чтобы спали «покровы». Они ужасно недальновидны и немудры, эти штольцы, полагая, что человек своей души не чувствует, что душа его должна жить по тривиальным законам светского «счастья». Насколько же герой мудрее их! Он интуитивно чувствует, что такое их «счастье»; взвесив его на невидимых весах своей этики, Обломов понимает, как оно ненадежно и недолговечно, как мало в нем коренного, исконного, великого — как много минутного, условного, внешнего.

«Для будущего счастья», мыслит Ольга, Обломов «пусть оживет, пусть пошевелится»: это «счастье» зависит от того, сможет ли человек стандартизироваться, стать как все. Уровни, о которых сказано выше, существуют в незримой, но прочной связи. Вот, нравственное и социальное соприкоснулись: светская точка зрения на Обломова как на увальня и лентяя начинает трещать, ибо не в силах дать нравственное обоснование! Обломов весьма прочно устроен на подушках, которые с таким презрением окидывает взглядом Ольга, а вот сама она..!

Она только ангел!

Приговор дворянству и дворянскому образу жизни налицо. Однако он красиво парадоксален: дворяне, осуждающие Обломова, сами под приговором. А он, Обломов, оказывается именно лучшим, в нравственном отношении идущим впереди и потому со всей силой чувствует на себе удары обломовщины. Которая есть и в них, но которой они (пока) по тупости своей и нравственной глухоте не ощущают.

Никакие усилия, даже самые героические, не могут поднять падающий класс. Не Обломов снова валится на диван — дворянство валится ниц. И ни любовь, ни ангелы, даже явившиеся с самого неба (а Ольга так хороша!), ничего не могут. Плач над разбитой любовью становится реквиемом по лучшим людям России, которые гибнут без дела, без энтузиазма, без веры…

Снег валит хлопьями, белая метель скрывает последние следы. В ней нет просвета…

 

Что же произошло? Почему погибла любовь? Такая сильная, такая светлая, притом и такая деятельная, почему Ольга не смогла ее удержать? И вдруг я вижу под ногами бездну… Она клубится, глубина неимоверная… Никогда, никогда не видел я такой глубины… Что же такое любовь? На дне этой бездны и лежит Ольга, светлая, смелая, умная, но не сумевшая понять смысла и трудности пути. Что ж для нее любовь, как не тропа, ведущая — куда?! Безумные, люди не могут понять, что она не тропа к вершине, но сама вершина — или бездна! — как угодно, однако нельзя же любовь, великое блаженство и счастье человека, обусловливать какими-то вторичными, мелкими и пошлыми условиями!

Нельзя лыжнику бежать по двум лыжням: ноги разъедутся, упадет! И несчастный герой понимал это всегда. Некой глубинной мудростью своей добротной, чистой и сильной души он понимал, что все эти сплетни, шепот слуг, ритуалы, взгляды офицеров, болтовня барона, весь этот мир Ольги не создан для любви, там не понимают любви. Пусть она будет не так блистательна, пусть в ней будет менее силы, красоты, но пусть будет твердость и уверенность: иначе нельзя приближаться к пропасти!


1. И.А. Гончаров. Избранные сочинения. (Библиотека учителя). М., «Худ. лит.», 1990

24 марта 2019

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление