Соблазны

Блеск и нищета русской философии

Отвлеченность не есть бытие
Н. Бердяев

У русских мыслителей сложилось твердое убеждение еще с Леонтьева, что русские люди ищут святости, а не морали, не верят идеям, не ценят философии и мысли — отсюда отсутствие неких духовных и нравственных устоев жизни. Да, это так, однако что дала России эта мысль? Она всегда была заимствована, она никогда не служила реальной жизни, не была системна. Задачу свою мыслители видели в разработке все тех же высших религиозных идей, — наработке все той же святости, — а не в том, чтобы оправдать жизнь и человека, дать ему понятие о морали и пути.

И у Достоевского видим ту же высоту требований, те же мятущиеся исключительные души и умы, требующие, как Раскольников, еще большей высоты, еще большего напряжения душевных сил. И ведь сказать, что “слишком широк русский человек, я бы сузил” — это еще не значит описать, объяснить, дать понятие о пути.

Для сравнения можно привести и западную, и восточную премудрость. Мы говорим тут и о Библии, в которой высочайшие нравственные догмы и духовные таинства соседствуют с каждодневными ритуалами, с Законом, так что вся премудрость, вся мистика остаются верхними этажами стройной, веками выверенной системы жизни; и о Китае, в котором конфуцианская философия порядка вполне определяет жизнь людей, и о Европе, в которой кантианство явилось логическим завершением формирования своеобразного кодекса личности, а система Гегеля отразила систему западной жизни и самосознания вообще. В России этого не произошло в силу, во-первых, слишком большого значения влияний. Тут спорили не о идеях, а о влияниях, и если Леонтьев склонялся к Византии, Шестов и Бердяев — к Ницше и т.д., так сложно было ожидать возникновения самобытной философии жизни — тем более что большевики быстро прекратили русскую мысль и русскую жизнь вообще.

 

Вот некоторые вершины этой мысли, имеющие вполне отвлеченный характер — и можно было бы привести тут еще два десятка хороших книг:

С.Л. ФРАНК “НЕПОСТИЖИМОЕ” — книга о неизъяснимой красоте высших духовных состояний.

Казалось бы, в книге С. БУЛГАКОВА «ФИЛОСОФИЯ ХОЗЯЙСТВА» должны были реальные мотивы, однако и она в основном включает хозяйство в духовный мир человека, в те же религиозные устремления и мечты. Как и его же «СВЕТ НЕВЕЧЕРНИЙ» — обзор западной мысли, не имеющей к России прямого отношения…

СОЛОВЬЕВ «ОПРАВДАНИЕ ДОБРА», «БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВО», ШЕСТОВ «НА ВЕСАХ ИОВА», БЕРДЯЕВ «СМЫСЛ ТВОРЧЕСТВА» — в этих прекрасных книгах нет системы, нет нравственной базы или социальной программы — все они говорят о высотах духа, о высших духовных состояниях человека, такого, как Шестов, а не такого, как мы, грешные…

Именно поэтому русская философия осталась за гранью реальности, утвердив еще раз истину о полном разрыве искусства и мысли с жизнью. А результат такого разрыва в том, что философия и искусство не работали на жизнь, и эта философия была прекрасной, а жизнь оставалась все такой же нелепой, и русский современный человек не нуждается в искусстве, не использует его — даже когда строит дом, он строит его уродливым, но удобным, не думая даже о внешнем виде. Он не вешает там картин — достаточно пылесоса и телевизора. Нечто подобное мы видим в Японии и Китае.

Наша мысль была скороспелой, бурной, искусство — подражательным или слишком углубленным, интровертным, что ли… Мы не прошли древнюю школу — школу Эпикура, Платона и Сенеки. Они учили людей, что смысл жизни в тонком наслаждении красотой. Изощренность культуры, в которой разрабатывались и веками апробировались идеи и теории власти, веры, хозяйства, творчества, брака, воспевался быт (например, голландцами), искусства (французами), английские наездники и анимализм, пейзажи Тернера и Коро — все это было освоением мира, в котором человек живет для радости и наслаждения, а не для наживы и обмана.

Мы не умеем наслаждаться, стыдимся развлечения и игры — получается парадоксальная ситуация собаки на сене: работать не работает и издевается над творчеством и отдохновением, ни работы, ни кайфа — ничего не умеет! Пустая и бессмысленная жизнь.

 

Н. БЕРДЯЕВ О РОССИИ

Сам Бердяев пишет о том, что люди воспринимали идеи только в смысле “утилитарно-нужного” — но как же быть, если игра в теории и красивые идеи о творчестве и высших состояниях духа не занимает обычного человека, в России ни творчество, ни идеи не могли стать реальной силой, творческим потенциалом так и остались. Вот вам и великая страна с ничтожной экономикой и моралью. И можно сколько угодно объяснять все это смутами, татарами и пр. — до конца непонятно, как это небездарный, в общем, народ устроил себе такую серую, неинтересную, уродливую жизнь…

И то, что человек должен увлечься “самоценной творческой мыслью…” с ее “бесконечными перспективами” — очередная утопия философа, потому что надеяться на это наивно и смешно. И человек не слишком виноват в этом, тут дело в отсутствии всего здания цивилизации. Чаадаев был прав, крича о том, что у нас ничего нет, нет этажей, только фундамент (как оказалось, шаткий) и крыша, да и вместо крыши — небо, Бог — и все! Здание жизни народа, увлечения, творчество, экономические отношения, правила быта, мораль — все это строилось веками у других народов, мы же люди без уклада, которые только ищут правду какую-то… И Бердяев верно пишет о русской жизни и мысли, выбрав самое мягкое слово: она ”статична”.

Мы всегда верили в общину, в общность, однако у нас не было в полном смысле слова общественной жизни, а теперь и вовсе нет. Сегодня наша общественность — это скандалы и разоблачения, потоки грязи, которыми политики обливают друг друга… И у философов, у того же Бердяева в его книге о России — апофеоз личности, а не общности, и тут следующий парадокс России: община оставалась на бумаге, личность имела приоритет, и когда уничтожили личность (в последний раз — в веселые 30е гг.) — уничтожилось все. Никто не смог преодолеть эту пропасть между личностью и общиной, соединить их, создать то, что можно было бы с полным основанием назвать: народ. (В учебниках истории это отразилось в проблеме “пропасти между дворянством и народом”.)

И поэтому у нас так воспевалась общность (русский мир — славянофилами, коммуна у нас в совке), что на самом деле ее не было, в русской реальности общество, общинная, общественная жизнь, социум не играли никогда роли.

Мы не жили еще обществом.

Поэтому тот несомненный факт, что “сердце преобладало над умом и волей”, совершенно естественен в нашем народе, потому что воля не работает вне социума. Воля вне социума — бред, фикция, фантазм. А ум — это мыслители, но они совершенно оторваны от народной почвы, от реальной жизни, да и не хотят знать и видеть этой убогой и серой жизни. В ней немыслимы ни философия, ни искусство, ни вера — ничто истинно ценное, интересное, глубокое!

Вот наша живопись, ее расцвет — вторая половина XIX в., это живопись, в которой не родилось ни одного мотива дома (кроме Федотова и Перова: там бездомные дети или поп пьяный вылезает из избы), любовной темы, светлой народной темы — всего того, чем так поражают Ватто, Буше или Фрагонар, или любой из голландцев или англичан. Наше искусство, кроме нескольких ранних имен (Венецианов) отвернулось от жизни — а критики придумали сказку о великом русском реализме!

Может быть, в этом русский путь: отвернуться, отрясти прах этой скудной реальности с ног своих и жить высшим, к которому когда-то придет Россия… С этой точки, м.б. разобщенность (о которой пишут все, и Бердяев в своей книге часто) и нужна, не следует смешиваться с такой средой и такой общественностью… Это как бросать хорошие яблоки в гниль.

 

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ

Они были в плену высоких идей, в плену слов, а формировалась уже научная социология и психология, люди хотели не утверждать красивые слова о “соборной личности”, а искать конкретные пути создания такой личности, существования в мирной и творческой общности — а русская мысль осталась теоретичной и оторванной от конкретики, презрение к прагматизму было ей слишком свойственно — она осталась в сфере бесплотных идеалов, а мир вступил в эпоху экономики. И до сих пор ничто не отодвигает нас так от реальной цивилизации, как слова о соборной личности и богоносцах (и ложные идеи про космополитизм).

И может, это особый тип культуры, родившейся на земле, которой народ не смог овладеть, эти пространства давили на него, мешая образовать нормальную жизнь государства, которое всю свою историю воевало, расширяло, подавляло и пр. Тут перед ними встал вопрос о национальности, о том, что невозможно развиваться “помимо национальности” — русские мыслители не смогли никогда до конца отвергнуть славянофилов и встать на иные основания, а мир идет иным путем, идет именно “помимо национальности”, объединяется, образуя синтетическую национальность, которая становится условностью (европеец) — и тут мечта, и тут у философа идея, не имеющая никакого значения в реальной жизни, так что охота воскликнуть: как это глубоко и гениально и — никому не нужно!

 

Все это — СУДОРОГИ ФИЛОСОФИИ, и когда философия играет с иррационализмом, тут есть какое-то кокетство — это вроде contraditio in adjeto, потому что они все равно не могут преодолеть даже не своего рационализма (ведь философы!) — но не могут не распространять своей мысли на всю жизнь — даже тот ее сектор, который живет совершенно иначе, таким образом их философская или социальная идея становится всеобщей — и это неизбежное следствие, потому что ни один настоящий мыслитель не мыслит только для себя, он профессионально подходит к задаче преобразования жизни.

 

РОЗАНОВ

Я долго задавал вопрос, чем их так взял Розанов? Они ведь не хуже нас видели его неустойчивость, фоноберию, любовь к пустякам, пошлость? Однако он выразил какое-то основное начало, а оно было не в идее, а в слове. И поэтому именно Розанов стал ключом к пониманию роковой ошибки русской мысли, а Бердяев, клеймя его, тоже не может противиться магии слова — они стали рабами слова, которое породили, и упоение словами, литература стала рабой магии, которую открыла.

Слова — слова стали плотью истины, тонкие искушения и исключения — правдой, а все дело в том, что эти мыслители созрели раньше, чем остальные, они вырвались из массы народа, разорвали с ним психологическую связь уже очень давно, а потом стали задавать вопросы (Некрасов), а затем хотели сделать свои идеи правдой всего народа — и изумлялись, что народ не понимает и живет иначе.

Кстати, так родились мифы о России, которую «умом не понять», и она «сфинкс» и пр. Так сфинксом можно объявить китайскую грамматику или любую теорему, которую не знаешь, которых профессионально не изучал…

Еще одна тонкая черта в том, что у них не хватало духу заявить свое слово — свое личное высказывание, — обязательно должна быть «санкция истины», — а Розанов нравился тем, что пел быт, простые вещи, записывал свои мысли и где они ему приходили (например, на извозчике) — он явился выразителем хаоса народной жизни, реальной жизни и тем загипнотизировал: они изумились ему — и возненавидели одновременно, потому что идейно он был всем чужд, по уровню всех ниже, но по тяге, по стремлению — о, тут он выразил все верно, попал в самую точку! — да и ведь не с него началась эта жажда утерять самобытность, угаснуть и раствориться в массе, помните это звездное стремление известного героя «стать как они»…

И выходило «трагическое столкновение культуры с темной стихией», однако то, что в простом мужике есть грех, в котором он кается — каяться есть самое русское занятие на свете, — в Розанове отвратительно и гадко, и «темный лик» Христа, который “ведет к небытию”, — мерзость.

Иногда забавны эти судороги философии, Розанов стремится воспеть бабу, а Бердяев, напротив, мужской светоносный дух, и тот, и другой стремятся пришить эти идеи народу. Что выше, бабьи бредни Розанова или интеллигентские утопии Бердяева о всяких там взлетах и прорывах к бытию, неведомо — и все это соблазн, вековой соблазн слова в России, и, видимо, через него надо пройти, потому что слово прикровенно, и познание слова не пустое занятие.

 

СТИХИИ, БУРИ В СТАКАНЕ

Что же касается мистической и непонятной стихии, «темного вина» народной жизни, которого Бердяев призывает опасаться, и какой-то новой свежей стихии, которую он так вдохновенно описывает, все это, конечно же, выдумки. Вся беда в том, что мы незрелы, «ленивы и нелюбопытны», как выразился другой, куда более глубокий и пытливый мыслитель, и этот «сон вековой» пока не закончился. Напротив, подрублены теперь корни той молодой культуры, которую оставил нам XIX век, и с той же хлестаковской легкостью мы и теперь все рвемся вперед на крыльях «великой классики», не понимая, что нужно терпение и время, развитие и преодоление, чтобы слово стало делом, чтобы культура стала плотью жизни.

Призывы к стихиям вообще опасны: мы уже знаем, какова эта народная стихия: как она вырвалась в 17м году и как была потом задавлена, потому что ничего, кроме крови и хаоса, она дать не может. Народ перестал быть идолом и теперь остался тем, что он и есть — серое быдло, мещане, стремящиеся выжить. Уже у Бердяева есть мысли о ценности развитых и интеллигентных людей, о том, что и они — представители народа, и не последние в нем. Именно это отношение должно теперь крепнуть, если русские хотят создать хоть какие-то основы нормальной человеческой жизни. Здесь любая пронародная мистика ужасна и пуста.

Поэт Сергей Есенин опубликовал свои стихи в 14м году. В чем пафос Есенина? — в трагическом разрыве с народом и его жизнью, и нам бы вдуматься в этот пафос великого народного поэта, после которого — пустота…

В ХХ веке русскому простому люду была дана беспрецедентная возможность заявить о себе, выявить те «стихии», о которых с таким упоением спорили Бердяев и Розанов и все пр. — и ни звука не вышло из этой темной бездны — и черт с ней, право.

В.Б. Левитов
13 ноября 2018

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление