ГлавнаяРоссияТайная РоссияИдеиИскание пути. Метафизика власти

Искание пути. Метафизика власти

Мы, смиренный Иоанн, царь и великий князь всея Руси по Божьему изволению, а не по многомятежному человеческому хотению…

Так писал Иоанн Васильевич своему врагу Баторию.

Царь — помазанник Божий, вот основная идея русской власти сквозь века. Русские люди никогда не верили, что царь плох: его бояре обманывают, а позже обманывали дворяне-советчики, потом — немцы проклятые. Власть совершается как бы и не царем, а через царя высшей волей, ведь бывали даже целые периоды истории, когда царь вовсе не мог считаться хоть каким-то деятелем, не говоря уже о мыслителе. читаешь, к примеру, биографию Александра 1 и понимаешь: народ-то в нем видит, скорее, символ, чем реального правителя страны.

Так было с любой властью: любим барина, хотя знаем, что от него правды не добьешься, все дело в руках подлеца-немца. Отсюда безразличие к власти, точнее даже: ощущение безвластности и в последние эпохи истории — до революции и особенно в советскую эпоху. Народное сознание продолжает работать: идет поиск кумира, властителя /«Сталин не виноват, это ему неверно докладывают»/, однако эти легенды, конечно, мало чего стоят…

Власть работает, но ее как бы нет. Ее не воспринимают всерьез. Тут нарушены какие-то тайные пружины и закономерности, и становится совершенно ясно, что в этой стране быть избранным даже на самой демократической основе вовсе не означает стать властителем, реальным государственным деятелем. Все усилия будут впустую: так идут по болоту…

Но Сталин был — власть?! Нет, он был молот, устрашающее чудище, и люди под ним не ведали, что есть настоящая власть, таинственная, Богом данная. Тут просто серый кардинал собрал вокруг себя чиновников, аппарат, и у них было только одно средство убеждения: одурачивание, а кого не могли одурачить — уничтожали. Уничтожили полстраны…

Мы всматриваемся в русскую власть, читаем те страницы классики, где идет разговор о ней.

 

“МЕДНЫЙ ВСАДНИК”

В «Медном Всаднике» гениально вскрыта метафизика власти. Когда рок и стихия разметали в городе все и не оказалось силы, способной противостоять им — «вода, и больше ничего!» — один Всадник вдруг возникает во тьме как символ власти вечной, неколебимой…

И обращен к нему спиною
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне…

Тут все очень многозначно: и «неколебимая вышина», с которой Кумир даже не видит крохотных человечков, разметанных стихиями, — он и к герою стоит спиною, — и тот факт, что никакая стихия, никакие катастрофы даже не могут изменить его позы и осанки. Ничто в мире не влияет на него. Всадник царствует не только над народом, но и над Роком? он же назван «властелин судьбы»! Он потрясает сознание безумного героя.

Евгений потрясен гибелью всего дорогого: все его надежды, вся судьба рухнули в миг единый, и это потрясение довершается «горделивым истуканом», которого его ум не способен постичь. Вселенский, космический властелин, власть, которой нет границ! Эта безграничная непостижимая власть и помутила окончательно сознание героя, толкнув его на бессмысленный темный бунт, отсюда знаменитое: «УЖО ТЕБЕ!»

Между этими двумя существами нет ничего общего, нет связи. Человек может вынести любые потери, однако он должен ощущать себя как бы частью целого, человечества, а когда он выпадает, то не может вынести такого разрыва. Не может жить ничтожным 1 .

Гоголевский Башмачкин спокойно наслаждается своим ничтожеством и любится с чернильницей — пушкинский Евгений глубже: в нем пробуждается необузданная и безнадежная слепая энергия метафизического бунта. Он ощущает себя как бы несуществующим и восстает против положения песчинки, защищая свое человеческое звание.

И Пугачеву ведь, как мы помним, важно не стать царем, он прекрасно понимает, что шансов у него нет, но он хочет прожить хоть день орлом, т.е. вполне сущим.

 

Мы не раз слышали, что в России личность — ничто. А может, верно и то, что в иных странах есть некоторое самодовольство личности? И эти гордость и самосознание строятся на очень условных ценностях, а потом является какой-нибудь Кафка и все ставит на свои места…

Ясно одно: здесь, в России, нужно уметь существовать в условиях такого исконного неравенства. Возможно, мы просто очень ясно осознали это?

Однако, осознавая свое ничтожество, герой русской классики или гибнет /Башмачкин/ или стремится доказать свои «последние права» перед властью — таков и Раскольников с его безумной «идеей».

Пушкин оправдывает Петра. Власть в России есть власть абсолютная, сильная, тяготеющая к безграничной власти. Она не просто выполняет контрольные и карательные функции, но определяет весь строй жизни. Поэтому Петр поднял Россию «на дыбы» — и на дыбу — исходя из метафизики власти: он и только он мог знать, ощущать грядущие нужды, судьбы и таинственные законы. Впрочем, некоторые не столь таинственны: видимо, он прекрасно понимал, как смешны споры о «сильной руке» в огромной и дезорганизованной стране с ее вечным воровством и стихией анархизма и бунта. Какая еще тут может быть рука…

Поэтому, что бы ни судили политологи, какие бы лидеры ни приходили, их наверняка будут судить на фоне Петра, который представляет собой некий идеал властителя. Не в смысле: наилучший, а в смысле идеала власти, а этот идеал власти конечно же противоречит неким насущным нуждам людей. Кстати, тут и наши фантазии, и привычные представления, которыми мы всегда заменяем историческую правду. Тот же Петр, если судить его на фоне его эпохи, вовсе не кажется таким тираном и проч. Это был, скорее, просвещенный монарх, чем деспот.

Речь не о нравственности Петра — речь о неком тайном соответствии его дара, энергии исторической судьбе страны, ответственности переломного момента, обширности неосвоенных пространств и пр. можно без преувеличения сказать, что не явись у нас таких фигур, как Иван и Петр, пространства эти могли бы отойти к иным странам, да и сама судьба России осталась бы смутной.

У Пушкина, Петр всегда бодр и уверен в себе, лицо его /в «Полтаве»/ сияет, движенья стремительны, для врагов он «ужасен»: они не ведают этой тайной воли и власти, не понимают природы этой уверенности и победности.

Итак, сильный правитель?

Да, поскольку он синтезирует народную волю — точнее, не всю, ведь всю волю целого народа сложно и вряд ли возможно синтезировать, но он собирает воедино наиболее активные и значимые элементы этой воли, идеи, потребности, — и он понимает, что наиболее опасен и губителен именно застой, когда слабый правитель погрязает в гуманных идеях и сплетении интересов, смута воцаряется, крови проливается во стократ больше. Но движение тоже чревато жертвами. Это и есть основная и вечная дилемма власти.

Повторим: ничто так не опасно в России, как либеральный застой, самотек с громкими фразами о демократии и правах именно в то время, как определенные энергичные силы прибирают страну к рукам. Мы теперь это видим очень наглядно. Фраза в век телекоммуникаций вообще становится страшным оружием, и любой проходимец, который понял или хоть почувствовал эту метафизику власти, а именно: жгучую потребность в определенный исторический момент реальной власти, мобилизующей силы, — быстро поймет значение показной твердости и громких призывов и использует вечную готовность русских людей принести жертвы во имя таинственной цели. Есть проходимцы с удивительно тонким нюхом…

Такова природа вечного русского самозванства. Однако если он самозванец, если самого Зова не услышал, а просто рассчитал шансы, он не будет знать, что реально надо делать, не пойдет напролом, где нужно, и рано или поздно будет свергнут.

* * *

Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!..

Действительно, страшно скачет он за несчастным безумцем по пустынным улицам города! Все фантастично: и Всадник, и сам город, и эта неведомая «воля роковая»: не понимаешь, что у него на уме, какова природа этой нечеловеческой мощи, благая она или злая?.. О нет, не нужна мне такая власть! Но России она нужна. И другого выхода не остается, если думать о ней: принять эту власть-кошмар, неведомую и вечную, и разумеется, это приводит нас к идее монархии. Только освященная власть значима и препятствует своеволию и смуте 2 .

Дело еще и в способности к компромиссу, которой русские люди начисто лишены. Помню, как в 70е гг. все у нас пророчили гибель «Общему рынку»: нашим ученым было непонятно, каким образом эти «акулы» смогут выжить вместе, не перегрызться, когда на каждом шагу разногласия? По-русски пытались понять структуру, в которой все решал здравый смысл и компромисс.

Итак, между таким правителем, такой мощной и таинственной властью и народом — пропасть. И, читая Пушкина, понимаешь, что иначе и быть не могло. Не нужно, чтобы каждый обыватель видел конечную цель развития — ее видит идущий впереди, и этого вполне достаточно, тем более что эта цель вряд ли формулируется в обывательских терминах… А ведь смысл демократии в том, что каждый член собрания признается здравым, зрячим и даже мудрым. Какая глупость, в самом деле!

С другой стороны, автократия основана на перенесении полномочий на одного человека — мысль, с которой, как нам известно со школьной скамьи, неистово воюет Л.Н. Толстой в своей эпопее. Он там доказывает, что такое перенесение воли невозможно: Наполеон у него там беспомощен и никакой воли, даже собственной, реально не выражает. А Пушкин считает иначе? Да, тут между двумя титанами завязывается интересный спор.

У Пушкина, Петр есть носитель метафизики власти, он царствует над самой стихией. Наверное, это не означает безгрешности, и Петр тоже ошибался, однако его личная воля как монарха была таинственным образом предопределена, священна. Между ним и Евгением нет связи, интересы последнего настолько мелки, что в миг катастрофы не учитываются: вся задача Всадника — неколебимость и твердость, он один остался над бушующей стихией и в такой миг не может учесть страдания маленького человечка Евгения.

Что же означает знаменитая сцена погони?

Человечек вышел из ряда, восстал, дерзнул нарушить единство таинственной монаршьей воли и должен быть сметен — таков закон автократии. Странное восклицание героя показывает, что ему даже нечего крикнуть в лицо Всаднику, это слепой и дикий бунт.

 

Сказанное вовсе не значит, что мы так уж рады этой природе русской власти. Напротив, повторим это еще раз: кому ж охота сидеть и ждать очередного удара этой всеподавляющей, уничтожающей личность силы? Однако если верно, что такова природа власти в России, так ведь природу не выбирают, но стараются развивать ее, изменять, как можно разумнее использовать…

Более того, если в логике все ясно, то мы-то речь ведем о метафизике, а тут уж по определению все неясно и тайно, и непредсказуемо. Поэтому не стоит ставить все точки над «i». С одной стороны, русская власть, если она настоящая власть, подавляет — с другой, мобилизует все силы народа на реальное созидание; с одной, тирания — с другой, реальный прогресс; отрицание прав личности — таинственным образом пробуждает в этой личности веру и надежду, дает реальные возможности деятельности во благо; закрывает видимый политический горизонт — внезапно открываются совершенно иные, духовные, горизонты; часто перечеркивает вашу личную судьбу — вплетая ее в то, что потом назовут, возможно: судьба нации.

 

В «Медном Всаднике» происходит раскол. Мы говорили о пропасти между бедным чиновником и великим Кумиром — пропасти, которой не в силах перепрыгнуть человеческий разум, и безумная, слепая воля поднимает бунт. Раскол и бунт — вечные родовые черты той тайной России, о которой у нас идет тут речь.

Такая абсолютная власть заставляет меня презирать ее — и повиноваться; издеваться — и тайно уповать; ненавидеть — и любить. У нас в России раскол всегда глубок, а бунт поверхностен: как бы, истеричная попытка перепрыгнуть раскол и разом сягануть в «светлое завтра». Потому и в русских революциях, в основном, приняли участие, эмигранты, пролетарии и уличная рвань. Достоевский очень здорово понял это, и у него наряду с такими людьми раскола, как Иван или Кириллов /абсолютное отвержение социального, мира/, существуют поверхностные бунтари — бесы /абсолютное растворение в социальном/.

Абсолютизируется не только царская, но и духовная власть в России. Именно в этом, видимо, основная причина церковного раскола, принесшего столько бед: русская церковь назвала Россию «третьим Римом», отвергнув вселенскую идею во имя русской. И раскольники восстали против новоявленного Рима, и странное дело: охранители обрядов, русской старины оказались врагами «русской идеи»! Они не хотели ее /естественного, как полагал Никон/ развития и воплощения, не верили, что Никон или иной русский патриарх, или царь, могут быть абсолютной духовной властью. Метафизика духа против метафизики власти.

И получается, что боярыня Морозова тут, боже мой, напоминает нам несчастного Евгения из пушкинской поэмы, который бросает страшный и бессмысленный вызов титану, «строителю чудотворному». Власть светская и духовная в России непостижимо и неуклонно абсолютизируются, рождая расколы и бунты, однако все же именно в этой единой воле и горней цели смысл их существования и самого существования нации.


1. Тут небольшое отступление по теме: многие авторы и сегодня честят народ за ничтожество, «овощи» — свеженькое имя для нас с вами; зовут нас от нашего ничтожества на вершины достоинства, т.е. имею в виду, конечно, доллары, а какие еще теперь вершины… Ничтожество русского человека – понятие неоднозначное, замечу осторожно, потому что да, его угнетали жутко, из рабства в рабство – вот и вся история; однако этот апофигист умел отвернуться, жить своим, презирать эту власть и ее интересы. Он понимал великую евангельскую истину, то, что ничтожество в мире сем означает величие в мире ином. Его невозможно понять вне духовного горизонта – непостижимого для тех, кто сегодня называет народ овощами.

2. Цари всегда на виду, посему и пороки их видны всем, в то время как судят их на фоне божественного предназначения, следовательно требуют и божественной чистоты, что нелепо. Это возможно для восточных деспотов, как ни странно, которые удалены от людей и пребывают как бы на небе, а земной человек и живет, увы, как земной, что не отменяет самого предназначения.

12 ноября 2018

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление