ГлавнаяРоссияТайная РоссияИдеиЛев Толстой. Мир парадокса

Лев Толстой. Мир парадокса

Парадокс — это фигура, основанная на противоречии, новом и неожиданном значении, когда слово вдруг заклинивает в неожиданном тупике. Нам всем известны блестящие парадоксы Оскара Уайлда или Ларошфуко (о любви, например, «о которой все говорят, но которую никто не видел»), а есть и более интересные парадоксы поэтов-мыслителей типа Уильяма Блэйка. Вот пример: человек не может украсть персик и соблазнить даму, но:

Тут ангел вору моргнул, а гибкой
Леди поклон отвесил с улыбкой
И овладел между шуткой и делом
Податливой дамой и персиком спелым.

Грех «по-ангельски» становится парадоксально прост.

Мир, вообще, парадоксален для нормального, трезвого ума, потому что такой человек не в силах свести концы с концами: в жизни нет логики! Однако бывают страны, культуры, в которых существует некая тайная парадоксальность, пронизывающая все и вся. Такова Россия. И тут не было легких и ажурных уайлдовских парадоксов — русский парадокс удивительно глубок и безысходен, это род бунта. Таков молодой Лев Толстой. В «Войне и мире» некая система парадоксов, там все на противоречии (неудачное слово: противоречие случайно и отрицательно, а парадокс создан, найден, неслучаен, даже системен). Итак, тут перед нами сложная система парадоксов — на поверхности самые простые и всем известные:

Наполеон просит мира, чтобы продолжать войну, а Кутузов настаивает на войне во имя мира. На поле боя, при Бородине, Пьер ощущает созидание этого мира, который он ищет, а в мирных светских салонах кипит война. Вот, главный герой Болконский входит в свой родовой дом в Лысых горах и морщится, глядя на родословное древо, а старый князь работает на станке и кричит дочери: «Дура!» — однако ни у кого не возникает сомнения: это истинные аристократы, в то время как аристократ, чопорный министр Курагин жалок и нелеп. Пьер ищет духовного братства, и разыгрывается спектакль в масонской ложе, где он терпит эти издевательства, а братство он находит совершенно неожиданно, среди грязных солдат, дыма и криков на батарее Раевского…

Все наоборот! Парадоксальность кипит на страницах романа! Андрей познает духовное начало, то непостижимое, что открылось ему в небе Аустерлица, — и влюбляется в земную Наташу, а земной Николай Ростов вдруг обретает духовное чудо — княжну Марью. Ничего не поймешь! Словно автор выбрал и собрал воедино случаи связей, находок и открытий из серии «Так не бывает»!

Однако это поверхностное впечатление. Мы перечислили несколько внешних парадоксов, в которых на самом деле глубокий смысл. Действительно, Пьер ищет братство, но ищет по-барски, лениво, а Толстой по личному опыту уже в этот период жизни знает, что человеку следует выйти в иные сферы, расширить горизонт, собор — дело обширное…

Андрей понимает, что это высокое небо, о котором он не сможет забыть, дало ему образ духовной правды — в нем было что-то великое и вечное, — но какая-то сила гонит его назад, вочеловечиться, и это тоже высочайшая психологическая и духовная правда…

Сама наша жизнь, русская жизнь, трагически и вполне парадоксальна. Все понятия парадоксальны, сложны… Вот, эпилог романа. Граф Николай Ростов и граф Пьер Безухов стоят друг напротив друга и спорят о политике. И Николай говорит, что пойдет по приказу третьего графа — Аракчеева — усмирять бунтовщиков, кто бы они ни были. Так и будет: Николаи выйдут на Сенатскую, чтобы усмирить бунт Пьеров. Как все это странно!

Есть понятие графского кредо — о нем писали и Шестов, и Мережковский. Толстой сам аристократ, и для него идеология дворянства как передового класса дорога и понятна, и вот, трещина внутри самого графского кредо. Долг парадоксален, любовь к Родине, совесть — тоже! Вся эта жизнь каким-то образом движется, понятия меняются, их не схватишь, не поймешь…

Возможно, объяснение в уникальной чистоте этой жизни, типов, веры, уклада, так что любое чуждое явление тотчас выпадает: является, к примеру, такой вот г-н Безухов с Запада и не может постичь этой жизни (так было и с Чацким, и с другими). Она замкнута, она становится тайной. Тайная Россия!

Страна противостояний: консерватизм против ума и чести, охранительство против демократии, западники против славянофилов. Каждая точка зрения тотчас становится резкой, крайней, словно люди понимают, что в этой стране все решается только в противоречиях, в конфликте, и спешат занять крайнюю позицию, словно — в противовес нормальной мировой практике, — она самая плодотворная.

У Толстого однозначность, непарадоксальность — у людей света, и когда вы читаете о «мраморных плечах» блистательной Элен, вы сразу понимаете: вот, это мертвая. Однако есть у него парадоксы более глубокие, которые намекают и на более глубокие черты той тайной России, которую мы взялись исследовать. Вот, Болконский является в Отрадное, он влюбляется в Наташу, символ жизни, и эта юная, здоровая и прекрасная жизнь пронизана духовностью — вот идеал, хочу я воскликнуть каждый раз, когда перечитываю первый бал Наташи, но не восклицаю… Жизнь не в силах вместить духовности и выталкивает ее. В этой жизни царят Курагины. Это основной узел романа. Дух становится бездомным, лишним (он едет на войну, где его убивают — все пронизано железной философской логикой). Жизнь вечно пронизана красивой пошлостью, и эта наша жизнь — русская жизнь, так ярко и неповторимо данная Толстым в образе Наташи, сбрасывает пошлость, гордо проходит сквозь нее, когда в 19-й гл. 3-его тома она гордо, уже как женщина, проходит в черной мантилье в церковь сквозь строй светских зевак.

Есть у Толстого и иронические парадоксы, о которых сам он вряд ли подозревает: он громит историков за ложь и увлечение тиранами, призывает писать настоящую историю, «историю жизни каждого человека», и сам пытается делать это, однако давно известно, что его роман совершенно неисторичен (исторический роман неисторичен — только в России могла родиться подобная фраза!).

*

Толстой — как бы эпицентр этой парадоксалистской бури, так что и пишущие о нем пишут парадоксально, и если Вересаев назвал его художество «живой жизнью», то Мережковский отмечает и живую жизнь, и, одновременно, нирвану, «ничто»! Вот образчик парадоксальной критики о парадоксальной классике: «Получилась бесплотная святость вместо святой плоти, бесплотная духовность вместо духовной плоти».

По Мережковскому, глубинный парадоксалист Толстой занимает крайние противоположные точки по отношению к учению Христа:

Аскетизм… христианства доводит он до последней точки, до самоотрицания, до бессмыслицы. Бог есть совершенное отрицание плоти…, мира, Бог есть совершенное отрицание всего — чистый дух, чистое ничто. (II, 2о)

На европейский вкус, ошибка Толстого так груба, так нелепа, что тут человека не классиком объявлять надо, а научить, объяснить… Не так мыслят русские люди. В глубине «ошибки» кроется парадокс, и они чувствуют этот парадокс, эту глубь, а ведь именно эта пестрота, противоречивость и парадоксальность и составляет центральный нерв той «живой жизни», за которую мы и любим Льва Толстого, и восторгаемся и трепещем, когда читаем его!

 

Толстой не любит Наполеона. Когда он описывает его толстые ляжки, короткие ноги в белых лосинах, пухлую шею, рождается уже сразу какое-то омерзение, которое он успешно развивает в читателе на протяжении всего романа. Вокруг Наполеона строится ряд красивых парадоксов, которые, на наш взгляд, гораздо интереснее и полезнее исследовать, чем осуждать враждебное отношение Толстого к реальному императору французов.

Итак, Наполеон легок, он все время в движении — Кутузов тяжело сидит на стуле — или на лавочке. Легкость Наполеона — символ некой неукорененности, малого атомного веса, и неподвижный, дряхлый Кутузов динамично побеждает суетливого Наполеона. Кутузов тяжел, он трагичен. У него на плечах как бы вся Россия, он в ответе за все. Наполеон совершенно беспечен, и даже те крылатые фразы типа: «Так дайте им еще!», которые Толстой все же дает ему сказать, — они уже совершенно уничтожают легендарного полководца. /Он тут терпит свое самое сокрушительное поражение/

Кутузов не отдает приказов: «Он не делал никаких распоряжений и только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему», однако старый человек с «слабым и дряхлым телом» побеждает уверенного в себе и как-то даже слишком молодого и сильного Наполеона, чьи отчетливые и мудрые приказы, по словам автора, не исполнялись «и не могли быть исполнены», в то время как одно слово Кутузова мгновенно облетает фронт! Кутузов не обращается к армии — он говорит с солдатом, с каждым: вот, на смотре под Браунау обратился к одному ветерану, к другому, потом к Долохову и пр. А тем не менее, слово его действует на всех, у Наполеона — наоборот. Возникает некий фатальный исторический парадокс, в силу которого русские должны победить. А разве не парадокс, что столица империи встречает врага без сопротивления, делегаций и проч. и — сгорает! Бедный Наполеон: сидя в Кремле, он ощущает себя в центре некого тайного циклона, природа коего ему совершенно непонятна.

*

Мережковский достаточно ярко описывает толстовский идеал в образе самом спорном — Платона Каратаева:

«Итак, вот свойства русских героев или «анти-героев», в противоположность героям западноевропейским, неистинным! — презрение к знанию, культуре, отречение от воли, от разума, от личности, презрение к личности — «ничего своего», совершенная круглость» — круглое Все или, может быть, круглое Ничто…»

— согласитесь, совершенно парадоксальный образ героя, которого просто пристрелили у дерева да так и оставили лежать на дороге, и о котором даже Пьер не вспоминает, а так же легко идет по дороге в толпе пленных! Идет, да — но он уносит в груди то совершенное знание, которым наделил его Платон, ощущение, что совершенство, идеал есть — каким бы он ни казался умным критикам. Идеалов не выбирают, и Толстой гениален именно в том, что принимает этот верный образ таким, какой он есть, не украшая, не делая из него героя тривиального, плоского, всем ясного и привычного.

Есть в романе и более тонкие штучки. Вот, антитеза Растопчина и Кутузова. Опять: Растопчин обращается к толпе: «Ну, братцы!» — и презирает их всех, потому что перед ним сброд. Дело заканчивается смертью Верещагина. Растопчин-убийца. Деятель — убийца, а вялый, усталый старик — спаситель Отечества, так что же надо, чтобы спасти Россию? Тонкое понимание , а не атаки и громкие приказы на штурм. Это не все. Вот еще изящная драгоценность. Кутузов на Яузском мосту говорит Растопчину странные, безумные слова о том, что он даст сражение под Москвой (которую уже покинула вся армия!), но в его помутнении столько драмы, столько скорби: он пройдет этот кризис и выйдет из него сильным и победит, а разумный граф Растопчин заканчивает тем, что чуть не сходит с ума: символ — сумасшедший, который, крича, бежит рядом с его коляской…

Парадоксальность пронизывает текст, обращая его в нечто живое, кипящее, предельно убедительное, хотя каждый парадокс, взятый сам по себе, сомнителен.

Пьер хочет убить Наполеона — и спасает ребенка, да еще и капитана Рамбаля: парадокс сидит в самой натуре человека, строит его судьбу. Парадокс — средство раскрытия глубин реальности, орудие не знающих, но ищущих — таков Толстой, — и это могучее орудие борьбы со скепсисом, последнее средство оправдания реальности. Человек воспринимает роковую и страшную вещь — в данном случае, русскую историю не как трагедию, безысходную и страшную, но как парадокс.

И жизненная задача может быть сформулирована человеком по-разному. В форме программы — но где и когда выполнялись такие программы? Или в форме вопроса — но где ответ? Или в форме парадокса, что уже есть начало движения: парадокс содержит некий могучий импульс, и вся наша классика пронизана парадоксальностью и именно поэтому (не только поэтому) дает такие могучие импульсы читающим.

К тому же, парадокс — великий предохранитель. Герои, как перевертыши, сбрасывают наносное, находят на пути бесконечных исканий (парадокс похож на восьмерку) свой уровень, свою жизнь. Парадокс — фигура претворения, реализации своего духовного «я».

Русский мыслитель знает, что жизнь, мир, душа исконно и вечно парадоксальны, и потому Евгений кричит Всаднику свои страшные и бессмысленные слова, а светлого русского Христа Мышкина тянет к Рогожину! Вы попадаете в некое иное измерение, и волшебная игра глубоких парадоксов увлекает в сверкающий водоворот…

Парадокс — форма русского мышления. Он очень плодотворен, в парадоксе снимается нормативное: вот, старый князь Болконский становится живым, уникальным, противоречивым, следовательно, реальным, в парадоксе художник как бы заранее представляет контраргумент, ввергает вас вглубь самой реальности… Здесь можно немного углубиться в науку. Парадокс есть ведь противоречие законам логики (а русская жизнь и русская литература исконно ей противоречили), и в математике, например, отсутствие парадокса постулируется. Не так в русской литературе. Она совершенно в этом смысле не похожа на западную: вот, Шекспир, большой любитель парадоксов, который тонко чувствует вообще парадоксальность мира и человека, однако хотя Полоний сыпет парадоксами, сам он достаточно прост — как и парадокс «Отелло»: черный Отелло и белая Дездемона — который, однако, так бесконечно красив…

У нас же вялый Печорин «бешено гоняется за жизнью», а жаждущий вернуться домой мцыри зачем-то кидается на барса, а Онегин скучен и разочарован — и вдруг безумно влюбляется — однако пора заканчивать этот перечень, иначе надо будет записать сюда всех литературных героев!

*

В парадоксе мир сей сломан. Мы в ином измерении. Вот, Достоевский только что ниспроверг обывательскую мораль — и оказывается махровым консерватором (той же морали? — или есть иная?!) или вот, брат Иван доказал немыслимость для них Бога, и автор «Дневника писателя» тут же пишет о будущей «церкви-государстве».

А почему так странно все у них? А потому что надо влезть в жизнь, в реальность ее кипящих противоречий. Вы парадоксальны? Значит, живы! Вы парадоксальны? Значит, есть надежда!

И потому вся прелесть Толстого в этом его вечном, почти безумном порыве. Он хватает Жар-птицу, но только перо остается в его руке (раскроем попутно смысл великой сказки), а «живая жизнь» мелькает вспышкой утренней звезды и исчезает во мраке. Она мимолетна, неуловима. Обвиняли его в том, что герои его слишком быстро обретают истину. Вот, встречает разочарованный и трагичный Пьер Каратаева, и на следующее утро он уже переродился. Что-то не верится! Но истину герои находят просто потому, что так полагается героям, а вся суть его художества именно в этих обретенных мгновениях: вот, Наташа на охоте издает звериный вопль восторга, а вот, она шествует в церковь, чтобы молиться вновь обретенными словами за победу над врагом, — это и есть та живая вода истины, которую давно ищут герои русских сказок, имя ей — духовная жажда. Вечная жажда красоты, а она — самый редкостный и потрясающий парадокс на свете!

*

Тут мы завершаем важное исследование одной из сторон ТАЙНОЙ РОССИИ. Мы говорили о разрушителях, о тенденции к пересмотру всей русской жизни, о том, что эти начала могли скрываться в лучших, таких высоких натурах, как Блок — потому что мы говорили о тенденции объективной, увы.

Потом речь шла о наиболее духовном и гармоническом выражении этой тенденции — о вечном духовном бунте человека, в котором он преодолевает страсть пересмотра жизни, передела мира, обращается к своему внутреннему миру, внемлет себе…

И наконец, речь шла о парадоксальности мышления, о парадоксе как средстве примирения противоречий, пути исследования той духовной реальности, которая остается навеки самой главной тайной для человека.

Я думаю, три феномена отвечают неким трем типам сознания. Есть сознание парадоксальное, которое необходимо находит исход, решение бунта, не может замкнуться в нем, иначе сойдет с ума. Таков был Лев Толстой, который страшно мучительно переживал противоречия своей могучей натуры. Есть сознание резкое, идущее на поводу у крайних точек зрения, сознание революционное, что ли… И наконец, есть умудренные мыслители, способные примирить противоречия, так чтобы и не стереть их в парадоксе, и не заострить, обратив в трагически неразрешимые драмы, в уничтожении, восстании всего и вся. Духовный бунт остается единственным гениальным решением вопроса — но, увы, как мы показали выше, не всеобщим…

В.Б. Левитов
3 ноября 2018

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление