Дети Каина

1 про Фауста и пр. 

Я, образ и подобье Божье,
Но даже с ним,
С ним, низшим, несравним!
И. Гете, «Фауст»

он стремится к истинному цельному знанию, а земная ученость – почти антоним; ум ученого Фауста, постигший не просто науку, но постигавший универсально — он одновременно занимается философией, физикой и метафизикой, — оказывается перед стеной: он не ведает истинных высот

универсальное знание не дает цельного знания; тут и возникает та стена, о которой говорит ему Мефистофель в конце 1й части трагедии: пути наверх нет, и кажется, что все усилия были тщетны: годы познания, трудов были напрасны? нет, ведь дойти до стены, осознать тупик разума — уже важный результат; теперь Фауст должен повернуть вспять, углубиться в мистический мир отрицательной духовности, поскольку положительная духовность для него закрыта…

тут человек осознает свою ущербность

 

Фауст – европеец, предавший душу дьяволу; великий символ, предтеча и пророчество; в этой сделке с чертом бесконечно глубокий смысл, может быть, весь смысл этой динамичной и бунтующей культуры

причем важно, что речь идет о реальной легенде, которая в разных вариантах появлялась в Европе начиная со средних веков: в ней идея о могуществе и власти над миром, и воплощение этой идеи мы видим сегодня уже не в книжке, а наяву, в реальности

я вижу совершенную несовместимость этой идеи с религией; и кстати, то, что мусульмане с таким пафосом и уверенностью называют их дьяволами, совершенно логично даже и вне смрадных дел их – это точка зрения религиозного человека, который чует нечистого…

собственно, вся история Европы в новые времена есть история свержения веры, забвения Бога и одержимости дьяволом; они заключили с ним сделку и пожали богатые плоды именно потому, что не были обязаны проявлять милосердие и терпимость, нищету духа или стремление к благу

они стремились к захвату и обогащению, покоряли, жгли и убивали, наслаждались войной и грабежом и пр. и теперь они готовят более крупную сделку – с целым миром в качестве трофея

мне бы тут хотелось сойти с позиции суда – я никого не сужу, это просто выводы из истории – европейцы идут впереди всего человечества (в данном случае это может быть и не комплимент, потому что не совсем понятно направление и уж вовсе непонятна конечная цель пути)

они впереди, и все прочие так или иначе следуют за ними в овладении знанием, в овладении миром: Европа – великий эксперимент, который привлекает, прельщает, и уже миллионы людей стремятся туда, жаждут заключить сделку – значит это и есть судьба человечества?

 

тут интересна сама история совращения (это всегда самое интересное), как постепенно гасла идея Бога и воцарялась свобода как произвол (собственно, он и вызвал к жизни достаточно справедливый суд, иначе бы погибли разом), а почему они столько книг понаписали о маркизе де Саде?

это был больной человек, помешанный на насилии, он что – философ? – конечно, еще какой: он довел до конца, до абсурда эту идею европейской свободы; они теперь поворачивают его в другую сторону: вот, говорят, урок, так что свободу следует ограничивать разумом

отсюда, европейский рационализм, который опять же ну никак не согласуется с догматами религии (credo quid absurdum), с любой верой; и наши мыслители, давно осознавшие грехи Европы и славшие ей проклятья, вряд ли осознавали до конца духовную (точнее, совершенно бездуховную) природу феномена

ну, Достоевский в своем Великом Инквизиторе осознал ее вполне: там европейский цинизм и рационализм уже воцарились и даже сомнения нет, что Христос забыт и никому там не нужен ни Он, ни истинная вера; тут есть момент бунта – недаром именно романтизм стал стержнем этой культуры – и бунт завораживает, привлекает: ну, кто же не захочет сбросить цепи долга и морали, веры и традиции да пожить на воле! – на то и прелесть…

по гегелевскому определению героизма как «беспредельности притязаний» — вот тут и воплотилась совершенная беспредельность притязаний, безграничное дерзание, которое, разумеется, никак не совместимо с той нищетой духа, о которой сказал Христос и которая составляет весь смысл евангельской проповеди

и в лучших опусах проявилось сомнение в этом европейском пути: и у Мильтона, который так сочно описал сатанинское сборище, и у Свифта, да и у Шекспира, который проводит перед глазами зрителя этот кровавый паноптикум и дает, в общем, ясный ответ на гамлетовский вопрос

и конечно на первом месте тут Сервантес, написавший тоже героя, который так поразительно мощно опровергает всю эту философию беспредельных притязаний; ведь по сути дела, Кихот — настоящая героическая фигура в чистом виде

однако этот Рыцарь Печального Образа так и не смог спасти вдов и сирот, и не внес в мир добро, ради которого взялся на копье: за веселой кавалькадой реет неразрешимость и видны тупики европейского героизма; да разве реальные патентованные герои привели вас к другому выводу? – вот он, красавец на вздыбленном коне работы романтика Давида, воплощение европейского героя с неизбежной трагической развязкой…

у Гете Господь допускает опыт сатаны; у Дж. Рассела есть мысль, что этот план входит в божественный промысел и т.д. – западные мыслители вообще в таких вопросах проявляют невероятную гибкость – но даже если и входит, эксперимент затянулся, и разве Господь непременно должен довести до конца то, что и так уже ясно?..

 

2 уяснение различий

Блейк проясняет позицию Мильтона: его деятельный сатана и есть герой, Джеффри Рассел поясняет:

Мильтон, как считает Блейк, бессознательно понимал, что активное «зло» лучше, чем пассивное «добро» 1

мне тут нравится слово «бессознательно»; этот бессознательный элемент в европейском сознании очень важен, потому что на самом деле он давно уже превратился в сознательный

по Блейку, творец – вот главная фигура, истинный бог и пр. – творчество есть настоящая сила добра в человеке и все лучшее есть создание поэтического духа и ничего не стоят слова о абстрактном добре

и у Байрона Люцифер иронически спрашивает Каина, кто же лучше, Бог, обрекший первую пару на смерть, или дьявол, даровавший им знание, — это очень европейский вопрос; это странное добро — в движении, развитии, неважно, какие будут жертвы

сама постановка вопроса о том, что «лучше»: добро или зло – революционная, и ни одному русскому писателю она бы никогда в голову не пришла; впрочем, одному пришла: булгаковский странный сатаноид творит добро, маркируя некую «нормальную» степень зла в сравнении с совком – тут другая тема

но европейский дух слишком активный, чтобы остановиться на этой оппозиции, и вот еще пример разницы между нами: байроновский Люцифер говорит о непримиримой борьбе с Богом

Я с ним в борьбе, как был в борьбе и прежде,
На небесах. И не устану вечно
Бороться с ним, и на весах борьбы
Вселенная дрожит…

и далее:

Когда бы мне досталася победа
Злом был бы он

так что, с одной стороны, понятия эти относительны – в конце концов, они выдуманы людьми, и романтики сомневаются в их однозначности; с другой стороны, тут возникает вообще сомнение в возможности победы добра в этом мире, который есть зло

совершенно другая позиция у русского поэта: у Лермонтова Демон произносит знаменитую клятву, в которой есть такие слова:

Хочу я с Богом примириться
Хочу любить, хочу молиться
Хочу я веровать добру… и т.д.

тут добро — благо остается высшей целью мироздания, и ведь речь-то идет не о сатане, а о человеке, который демоничен и трагически ощущает раздвоенность своей природы; английские романтики пишут настоящего Дьявола, лишенного любви, который овладевает людьми – русский поэт пишет трагического поэта, стремящегося к любви, так что верно сказано:

Нет, я не Байрон, я другой…

там рациональное осознание падшей природы человека: человек одержим дьяволом, так уж раз пал, раз одержим злом, хотя бы пусть будет активным, пусть творит и пр. – я не совсем… то есть, если честно, совсем не понимаю такую философию творчества

это очень романтично, только мы все же привыкли, что наше творчество направлено к некой высокой цели; в нем сублимация, некое духовное преображение человека; а в европейском романтизме другое: этот бунт довольно прагматичен, и – если уж совсем плоско – можно свести его к простой формуле: раз мы пали, раз грешные, так к черту мораль, нечего лгать и давайте хотя бы сотворим приятную жизнь в этом поганом мире – и сотворили

в определенной степени эти поэты выявили нелепость основной оппозиции добра и зла, Бога и сатаны, которую придумала церковь в целях назидания; и снова различие: отвергая эту оппозицию, они возводят дьявола на пьедестал

вроде, это критика существующего мира, однако уж больно блистательный и притягательный получается образ – и это стойкая традиция: Байрон, Шелли, написавший «Колесницу Дьявола», вплоть до творцов современных киносказок, которые уж вообще не знают удержу: поют гимны Злу, ибо утеряли веру в Добро

тут еще стремление к этой свободе, которую европеец понимает совершенно однозначно – это свобода от всяких вообще обязанностей и морали; думаю, он даже не представляет, а какая еще может быть свобода?..

и когда Рассел на каждой странице, приводя примеры опусов, смыкает оппозицию: бог и дьявол по сути одно, просто две стороны одной Силы – таким образом вообще снимается эта пара (и с ней сама мораль, разумеется) – и воцаряется свободный человек, ура

и мы знаем, что он творит – уже в настоящей реальности, потому что в ней теперь действительно «все позволено», и главное, развита эта неопределенность, эта чудесная диалектика, которая легко переносит зло в добро и наоборот, последствия известны…

у меня нет никаких критических оценок – просто, уяснение различий, которое может быть и вовсе не в нашу пользу, поскольку я тоже стою за реализм представлений и тоже не вижу особой силы добра в современном человеке; так какой прок рисовать идиллии и лгать?..

и все же творчество, для меня, есть некий мир иной, и если вы не нарисуете план – так вообще никогда не свершите дело; разное отношение к злу: можно пожать печами и сказать: все мы грешны – так что делать, если уж грешить, так красиво! – а можно ощутить в себе зло как трагедию — вот поэтому лермонтовский Демон мне ближе холодных и циничных демонов зла – я их в реальности повидал слишком много…

У. Блейк. Потерянный рай

тут длинный ряд французских поэтов, среди них поистине высоких – Гюго, Готье, Бодлер, — которые ощущали одержимость злом; не надо думать, что это обязательно клиника: высокий поэт обладает душой, в которой, по удачному выражению Гершензона, «бездны сходятся»

это очень чувствительная душа с огромным горизонтом, и естественно, что в ней полнота миросозерцания – добро, зло, любовь, скепсис – и Бодлер ясно ощущает свою обреченность злу; темы зла, жестокости нарастают в европейской литературе и к началу ХХ века превращаются в лейтмотив

Дюкасс, а потом Арто с его «театром жестокости» подводят черту, которую я понимаю так: эстетика осознала иго цивилизации как зла и не в силах вырваться из-под этого ига; посмотрите на св. Антония работы Дали, который пытается отогнать крестом этих громадных слонов – могучие пороки! – которые прут на него и нет силы, способной их остановить

я прежде писал, что европейская высокая культура и прекрасна этим вечным напряжением борьбы с этой же самой цивилизацией; так вот, сегодня у меня впечатление, что последняя эту борьбу выиграла

 

3 Великий Инквизитор

…одна идея не дает мне покоя; может быть, та церковь, которую мы знаем, была установлена Промыслом Творца на это время, как начальная стадия; может, все те виды объединения людей вплоть до современных политических, теперь экономических и — все более — духовных союзов — это лишь путь, необходимые стадии для грядущего истинного объединения людей, всего человечества? ведь к такому единству нужна привычка; вот если это так, тогда Творец действительно гениально провидит нашу несчастную природу

если так понимать этот вопрос, то и Инквизитор — лишь орудие в руках Бога, который смотрит на него кротко и с какой-то жалостью: несчастна и убога природа человека! – вот и целует его в финале всей сцены…

многие восхищались этим опусом, но восхищение легендой вызвало бы у самого Достоевского ироническую усмешку; это, вообще, занятная тема: как люди не понимают текста и хвалят то, что хвалить не следует, а следует, возможно, размышлять, постигать…

вот, Иван рассказывает:

Страшный и умный дух, дух самоуничижения и небытия, великий дух говорил с тобой…

— он говорит это о сатане, и слова эти — юношеские, глупые и заносчивые: ни гениальности, ни правды, ни поэзии нет в них вовсе; сатану называет великим духом! — а критики хвалят… и дальше, через три строки2.

А между тем, если было когда совершено на земле громовое чудо… и пр.

но в чем чудо? — слова пусты, трескотня, ведь в самой стилистике «Легенды» заложен уже этот дух пустоты, сатанинская красота строк, по сути, ничего особенного не выражающих и призванных этими искусными узорами выразить лишь одну идею

в конце монолога Инквизитор указывает, что в трех вопросах все было угадано и предсказано: а что было угадано? природа человека? так, будто сатана не видал человека, и Иисус не знал его вовсе? Достоевскому не очень-то было нужно, чтобы «Легенда» потрясала читателя убедительностью художественной ткани

попутный нюанс: иногда писать громко и пошло — тоже может быть высоким искусством! — потому что в целом этот кусок великолепен, но великолепен именно этой пышностью, трескучей и парадоксальной логикой

 

«Накорми, тогда и спрашивай с нас добродетели» — слишком знакомо; Достоевский тут задумывается над стремительным, мягко говоря, «прогрессом» общества, развитием экономики, неравенства, капитализма; это пророчество; Ивану тут не положено было приводить современные «фактики», а то бы он не поскупился, однако антураж «Легенды» и так мрачный

Христос сказал: «Много званных, да мало избранных», таким образом, упрек в том, что за Ним не пойдут миллионы, — недоразумение; церковь избрала первую часть формулы, собрала званных, но не за ней избрание…

и вот, тут встает роковой вопрос:

Что станет с миллионами… существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным ради хлеба небесного?

интересен, он становится в наше время ключевым; и действительно, их слабость — вина? а Христу дороги лишь сильные? эта церковь разработала способы покорять всех и тем она, конечно же, современнее и выше Христа…

так ли это?

Иван тут передергивает (это совершенно гениальное умение Достоевского передергивать в том, что он прекрасно понимает, это изумительно!); «Блаженны нищие духом» — было первой заповедью Христа; с этих слов начинается Нагорная проповедь; в ней не говорится ни о сильных, ни о слабых — не это критерий избрания, — а нищие духом означает: умеющие уничижиться, осознать свою малость, неразвитость в масштабе стоящей нравственной и религиозной задачи; те, кто жаждет духа и способен идти за Христом

это те, кто с чистым сердцем осознает великий Дух Спасителя, Его жертву и любовь, и изумятся, умилятся, станут кротки и готовы к длинному и трудному восхождению; стать таким человеком может каждый; им стал сотник у святого креста! им стал разбойник, которому Господь пообещал, что он будет сегодня в раю! однако кто и когда так понимал эту важнейшую заповедь? ее исказили, как и слишком многое в учении

нищими духом нельзя стать совместно — это личное дело твоей души и религиозной совести; поэтому католицизм в стремлении сбить стадо воедино не мог выдвигать подобные чистые нравственные задачи; «общность» — вот ключевое слово, и во имя этой общности — любые жертвы! по букве — то, что завещал Христос Петру («мое стало»), на деле — все наоборот! – и разумеется, речь тут идет не только (и не столько? — что нашему автору до них?) о католицизме…

 

«без твердого представления, для чего ему жить…» и пр. выдвигает следующий тезис: цель, данная Христом, была слишком высока, отдаленна, туманна; свобода выбора — страшное бремя; люди его не смогли бы выдержать…

не смогли бы? но кто это решил? кто пытался — хоть раз единый! — дать им право свободного выбора, тотчас не запихивая их в загоны?! возможно, люди покорились бы неизбежности такой высокой цели, как цель христианская, однако Божий промысел в том и состоял, чтобы вести их путем препятствий и испытаний; сказано же:

Явятся многие и будут терзать вас во имя Мое…

— это не только о кострах: попы терзали нашу совесть, наш разум, запрещали мысль, порыв, чувство…

однако сегодня мы спокойно и твердо знаем: личность — это свобода выбора; пусть свобода тяжка, гибельна и чем далее живем, тем труднее, но иного пути стать человеком нет; иной путь — путь к муравейнику

надо добавить ради нравственного урока, что этот выбор — высокого бремени или муравьиной суеты — всегда перед человеком в любом почти возрасте и социальной среде; и несомненно, что психология людей гонит и будет всегда гнать их в муравейники; и тут тоже все очень просто: есть в человеке — дана ему Богом — сила высшая, чем психология

 

тут у меня есть личный взгляд

мне представляется, что сам автор рассматривал своих героев как очень молодых и неопытных людей; он, конечно, сделал их слишком мудрыми для заявленного возраста и времени, только на самом деле – и это отражено в их речах и спорах – настоящей жизни они пока не знают

как говорил другой его герой, «это все одни мечты-с»

тут везде реет прямо или косвенно обвинение Творца в мировом зле: мир несправедлив, и как же так, как можно называть его Божьим делом?! – реальное познание зла, т.е. проще, опыт жизни среди людей — помогает понять эту диалектику лучше, чем мечты

зло есть небытие, и в том-то все и дело, что лишь немногие люди наделены даром, обладают духом, стоят в Духе и способны преодолеть среду – вырваться из небытия

остальные покорно следуют низшим инстинктам, и по бездарности своей превращают все – чувства, родство, идеи, мечты и даже веру, как видим из «Легенды» – в чистое зло: над ними явно властвует дух тяжести, тень сатаны

Блейк был прав в одном: лишь энергия творчества вырывает человека из трясины мирового зла, другой силы я не ведаю; и кто не знает этой силы, кто лишен крыльев, не сможет перебороть мир и пребудет навеки в рядах детей Каина

В. Летов. Великий Инквизитор. Гравюра на дереве

 

примечание

разные странники

со школы утвердился этот штамп про героя Достоевского, что его «задавила среда», что он был ужасно беден, и вот, решил разбогатеть и убил, ну и пр. чушь – на самом деле, если присмотреться к галерее лиц, посмотрите, какие люди его окружают

ненавязчивая хозяйка, скорее призрак, этот бескорыстный друг, заботливая мать, чудесная сестра, к нему льнут и проститутки, и посетители кабаков, и даже враг его заботливо расспрашивает и делает «распоряжения», даже следователь – и тот милашка, какие монологи произносит, правда, засудил напрасно…

тут суть не в среде, над которой сам автор язвительно шутил, а в пути; экзистенциализм Достоевского весь в движении, в порыве этой мятежной юности к свету, к вере; на Западе он переродился в отрешенность, отстраненность, скепсис и силу зла

русский странник не может ужиться в мире зла, потому что великой мечтой озарены его очи; западный сам становится злом, начиная с Фауста, продавшего душу таким выгодным образом…

и меня всегда умиляет это европейское удивление, когда очередное зло выплескивается и заливает их города чумой: откуда этот фашизм?! – в стране Гете… откуда эти преступники-сербы? – ведь мы все просто ангелы… прав был Дебор: общество-спектакль


1. И. Гете, «Фауст», с.219

2. С.с. в 10 т., т.9, с.316

5 февраля 2020