Трагедия свободы

Нет, вам наскучили нивы бесплодные…
Чужды вам страсти и чужды страдания.
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.

 

Аксиома: свобода трагична.

1. Понятие свободы совершенно извращено. Я знаю только одну возможную свободу – личную, или внутреннюю, свободу человека, все остальное связано с правами. При этом получается антипод настоящей свободы, потому что любое право означает ответственность, т.е. ограничение свободы. Пример женщины тут – один из многих, просто он очень наглядный.

Именно в социальном, да и в моральном, плане, раб свободнее господина, о чем говорил еще Эзоп, который как раз сумел во благо использовать эту свободу.

 

2. Это последняя остановка перед тьмой: он свободен духом, он воспаряет… куда? – что дальше? – свобода приводит к одиночеству и метафизическим вопросам, вот они — «вечно холодные, вечно свободные» тучки Лермонтова…

Возможно, все земное искусство есть плод этой незапрограммированной и непостижимой свободы духа, которая вступает в странное, но явное противоречие с нашей «общественной» природой – что-то из этих двух начал случайность.

 

3. Свобода опасна. Вы понимаете, сколько сегодня в мире свободных людей? – это чертова уйма, миллионы, и такой ситуации не было никогда в истории, и отсюда срочная необходимость в массовом подавлении этой свободы.

Отсюда еще и это тщетное искание других цивилизаций, рассказы о пришельцах: эти люди, ощутившие в себе безмерную свободу, с которой не знают что делать, ищут в космосе папу, ищут опору — чтобы отдать эту свободу. Кстати, эта ситуация опасна, потому что могут отдать ее и кому помельче…

 

4. …нивы бесплодные

Свободный ощущает как никто общую бессмысленность жизни, его окружающей, именно потому что вся она сцеплена, закабалена, организована не на условиях личной свободы. Творчество и воля в ней – случайность или преступление. И само искусство тут никого не просвещает и не возвышает, потому что силы тяжести и зла сильнее.

Его влечет творческая сила ввысь, он осознает совершенную бессмысленность окружающей его жизни, преодолевая все условности и самого себя и в себе – это самое «общественное животное» и все вообще фикции и препоны: материю, историю, плоть.

Он преодолевает гораздо больше того, о чем можно написать, например, свое «я», отсюда нелепость обвинений в эгоизме. Бланшо писал:

художник чувствует себя отсутствующим в себе самом и подчиненным потребности, которая выталкивает его из жизни, и пр. 1 

Он ведомый силой высшей разумения, так что становится выше не только действительности, но и самого себя, иначе никакой гармонии вовек бы не создал и не познал. Понятие сверхчеловечества я трактую очень просто: это творчество.

 

5. Одинокий не живет страстями и заботами обычных людей:

Чужды вам страсти и чужды страдания

Страсти, как учит Печорин, это просто идеи в развитии, мы их проходим, потому что это способ познания себя. Проходит время страстей – не худшее и весьма полезное время жизни – и мудрец понимает их условность и некоторую опустошающую стихийность.

Но отчего же «чужды страдания»? – вроде бы, нас учили, что все наоборот: поэт страдает, постоянно страдает от своего одиночества и пр.? – они и должны были нас так учить, чтобы научить именно тому, чему старцы учат отроков в его «Пророке»: будешь свободным, станешь, как он, одиноким изгоем.

Никому и в голову не приходит мысль, что поэт счастлив, что он испытывает неведомые этим жрецам высшие состояния духа. Если народ поймет это и все станут добиваться свободы, что останется делать жрецам?… Эта ситуация описана не в одной мудрой притче.

 

6. Вечно холодные, вечно свободные

Холод этот – особое состояние сознания, отрешенного от обычных земных забот и радостей. Холод этой потрясающей метафизической высоты, космос Духа. Свобода есть обрыв, пропасть, в которую летит человек, лишенный привычных координат.

Некое новое существо, которое может существовать в условиях полярного холода или тропической жары одинаково устойчиво и спокойно – преддверие великого покоя, о котором писали наши поэты.

 

7. Разумеется, он лишается и родины, в нашем привычном понимании (есть понятие духовной родины), да и само его изгойство добровольное, потому что тут связь:

Нет у вас родины, нет вам изгнания

Мыслитель и патриот – возможна ли между ними связь? – могут ли они жить в одном человеческом сознании?

Этой самой родиной в совке заменили Отчизну: ты тут родился, следовательно обязан любить этот угол, ничего святого – Отчизна есть земля отцов, и значит традиция, святость предания, освященная земля.

По мере движения вперед мы начинаем понимать верность и этого прозрения поэта: родина, родное все менее на нас воздействует по мере глобализации жизни, и мы все яснее понимаем значимость иных ценностей.

Отчизна – понятие не географическое, а духовное.

И разумеется, вы не можете меня оттуда изгнать – как и не можете волевым актом себе эти ценности присвоить: тут придется сначала пуд соли съесть на ниве познания, а не просто орать на митингах про «черных» и пр.

 

Он стоит у окна в доме Одоевского, глядя на серое петербургское небо, и со слезами на глазах читает этот экспромт про тучки небесные. Он едет на Кавказ и знает, что уже оттуда не вернется. И впечатление, что в этот момент он в единый миг вмещает самое главное, к чему пришел в своей краткой жизни.

Он испил трагедию свободы –

я выпил яд до капли; ни одной
не уронил…

И обреченный, от грешной земли, от всей этой пошлости и толкотни, он поднимает свои прекрасные глаза в небо. В этой гениальной строфе звучит отрешенная музыка, холодная нота мировой тоски, это взрыв высокого отчаяния, гимн обреченности творца.

Да вы только подумайте об этом!..

Это же стремление к чистой свободе – но что такое чистая, или абсолютная, свобода? – кто ее видел, кто в ней жил? – ведь это существование вообще без опор, без привычного угла, куда ты можешь забиться, и даже у птицы есть гнездо!..

Свобода и от родины (как читаем), и даже от страданий, и от изгнания – неоткуда изгонять, это мой мир – и… от Бога? – потому что только свободный идет к Богу сам, совершая осознанный выбор. Кстати, отсюда все богоборческие бунты и порывы, совершенно естественные для творческой личности.

Я вот не могу совершить осознанный выбор того, чего совершенно не знаю. Я не могу следовать мощнейшему порыву туда, к тому, чего не ведаю – это просто немыслимо! – для влечения или выбора мне нужны какие-то более или менее ясные координаты! – а ему нет, или же он знает такие тайны жизни, о которых даже и написать невозможно…

 

Но зачем такая свобода?!..

Вот коренной вопрос с точки зрения обычного обывательского кайфа! – действительно, это же какая-то пустота, ничто – почитайте Хайдегера и многое узнаете об этом понятии, оно не так безнадежно пусто, как кажется – так вот, г-да, должен вас огорчить; вы знаете о настоящем кайфе не так много, как полагаете.

Ваш похож на ублажение, там довольство, насыщение, опьянение и мрак, он связан с привычным набором физиологических реакций и простых ощущений. А тут несколько другое, тут возвышенность и свет, тут полет к звездам, тут дышать полной грудью и творить гармонию и прочие совершенно неизъяснимые штуки.

Такая свобода только и дарует вам бытие в собственном смысле слова, высшие состояния сознания, тут душа поет песнь горней любви «и в небесах я вижу Бога» — бессмысленно объяснять такие вещи.

Я думаю, это еще и особый масштаб русской души, ее всемирное и надмирное парение, так что это есть во всех нас – в той или иной степени – вот и получается, что сложно организовать и заставить работать в условиях порядка и эффективности людей, у которых умы «вечно холодные, вечно свободные» — попробуйте-ка!..

И эта душа еще жива, и именно она способна приблизиться к сей трагичной свободе, вдохновенно испить жизни чашу — до дна.


1. М.Бланшо. Пространство литературы, с. 47

18 января 2019

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление