Тропа демона

Что есть зло?

Считается (у Бердяева и Лосского), что творчество дано человеку для восполнения огрехов божественного творения, Лосский писал о “творчестве в сотрудничестве с Богом”(!)

Вообще, царит дух какого-то расслабленного упоения миром Божьим – ну, как же он хорош, надо только при помощи малых творческих усилий доделать кое-какие мелочи, заняться душеспасением…

Зло, пишет Лосский, “существует только в тварном мире”. По этой максиме, Демон вообще не существует. А под метафизическим злом он понимает “ограниченность тварных существ, и вообще все зло — результат эгоизма — это он утверждает совершенно окончательно как главный вывод. Зло “ведет к обеднению жизни… оно препятствует достижению полноты бытия”. А Бердяев требует от человека творческого воплощения, вот и все, и даже мысли не возникает, что это воплощение может быть, например, злом… Это отчасти напоминает и врубелевских демонов, таких красивых и сияющих…

 

В.С. Соловьев, заклеймив лермонтовского Демона как идею крайне вредную для юношества, пишет о сверхчеловеке: “Но не есть ли это бессмыслица — быть лучше, выше, больше своей действительности?” Соловьев отвечает, что нет, и приводит в пример развитие природных форм. Ничто в нашем теле не мешает нам “подниматься над нашей дурной действительностью и становиться сверхчеловеками” — и далее Соловьев развивает идею смерти как препятствия на пути “сверхчеловека” — ставим в кавычки, потому что он пишет совершенно о другом существе, о котором ни Ницше, ни Лермонтов никогда и не размышляли.

“Так называемые классические произведения всегда говорят о мире ином”, — тонко заметил Бердяев.

Это совершенно очевидно: классика занимается вечными темами и без метафизики немыслима. Однако говорить о мире ином можно по-разному. Нам ведь при этом не даны иные средства, а отсюда с неизбежностью вытекает скрытый или явный, как у Лермонтова, демонизм. Он открыто признает демонизм, и потому все его герои “счастия не ищут”: обычные мерки добра и зла (которые давно сдохли, но из могилы все осуждают демонизм и под.) для творца не подходят, ведь он погружен в иную, высшего порядка, реальность. Но может быть, Демон — это наш единственный оставшийся путь к Богу?

 

ОТСТУПЛЕНИЕ. КЬЕРКЕГОР

Герой осознает себя злом.

Кьеркегор написал, что “в Фаусте выражен демонизм духа, в дон Жуане — демонизм чувственности”. Эти герои потому основные в нашей литературе, что разорвали порочный круг мирских метаний, нашли некий выход, неизбежно демонический.

Кьеркегор пишет в работе о Моцарте:

Дон Жуан постоянно скользит между бытием как идеей — в ней сила, жизнь — и индивидуальным бытием

Это одно из определений демонизма. Демон есть “амальгама сил” и, с точки зрения обывателя, он ненормальность, он лишен (как ангел или Бог) того среднего арифметического, что потребно, чтобы славно существовать и набивать брюхо.

Однако люди признали идеалом именно подобный взлет, амальгаму. Они увидели в ней обещание развития, выхода из тупика. Лермонтов же — человек,

Чья душа слишком пылко любила,
Чтобы мог его мир полюбить —

пылкие чувства, истинные страсти не умещаются в мире, такая мера блага непонятна людям, превышает их возможности. Это очень просто представить, перечитав “Дон Кихота” (еще один демон — благородства и любви): вот, тоже “сеет зло”, разбивает кибитку бедного монаха, а затем — в качестве меры высшего блага человечеству — кинулся на мельницы. Вам такое понятно?

Жуан, у Кьеркегора, “соблазняет всех”, а Кихот благодетельствует всех, что есть сущее несчастье для бедных обывателей, которым все нужно в меру, в том числе и благо… Однако вся правда в том, что люди заворожены этими героями, соблазняются ими весьма просто (вспомним: в одной Испании у дон Жуана было 3000 любовниц!). Человек не есть нечто данное — он становится собой, и человек ощущает эту влекущую ввысь силу, эту последнюю надежду…

Фауст ведь тоже открывает для себя слияние неба и ада, духовность разлита всюду, ее только нет в его кабинете, рядом с сереньким Вагнером. И наши “лишние люди”, особенно Печорин, похожи на него, мечутся в поисках чего? Дела? Места? Нет, конечно… Это самое дело, в их глазах, есть просто опиум для стада — чтоб чем-то его занять.

Духовный вихрь кружит их, почуявших мир иной, а ведь кто почувствовал на губах горчинку того мира, никогда уже не опомнится тут, в здешнем. Есть люди, которые совершенно отчетливо осознают все свои чувства, идеи, впечатления — противоположностью ему будет гений. Гений, по сути, мало осознает. Мир его слишком велик, несоизмерим с возможностями разума. И гений или демон (что, суть, одно и то же) выдумывает иной способ завоевания и познания (что тоже одно): тут порыв, порабощение, воля к власти. Интересно писал Кьеркегор об этом порыве у Жуана:

Что же это за сила, с помощью которой соблазняет дон Жуан? Это энергия желания, энергия чувственного порыва. Он желает полную женственность в каждой женщине, и тут заложена та чувственная, идеальная, могучая сила, которая сломит сопротивление… В более глубоком смысле он изменяет каждую женщину, ибо его отношение к ней сущностно, и потому все земные различия пропадают в сравнении с главным: женской природой.

Переведите все это на Печорина.

Тем не менее, с Печориным сложнее. Дон Жуан находит свой предмет в каждой весьма просто (как Лепорелло формулирует: “Достаточно иметь юбку”), а с духовными исканиями сложнее. Русскому Жуану недостаточно юбки: он ищет эту высокую родственную душу в дикарке Бэле и неиспорченной, как он полагает, Мери, и он жив одной надеждой, этот духоискатель, надеждой, которая постепенно тает…

Вся беда в том, что мы не можем быть духовно, а раз не можем, значит Бог — выдумка или мечта. Демонизм, бесконечный и безнадежный порыв человека смертного к Богу, остается единственным способом бытия, не предающим Бога.

Тут и решение проблемы зла. Зло, для поэтов, недвижимость, застылые формы, тот же пиетет и детское ликование по поводу совершенства мироустройства, где ты и пальцем не желаешь шевельнуть, чтобы выполнить духовный завет…

* * *

Лермонтов противопоставляет пушкинской гармонии и миру порыв и битву, духовную брань. Пушкину даровано — и Лермонтову даровано многое, однако он иначе воспринимает эти дары. Пушкин солнечен и легок, он светло и чисто — и немного грустно — поет: дар превозмогает все. Пушкин боится (в «Тавриде»), что там, в холодном мире бессмертия, не будет с ним его песнопений… Лермонтов корчится и мучится, умоляет забрать дар:

От страшной жажды песнопенья
Пускай, господь, освобожусь… (“Молитва”)

— и бессонно мечется его демон под холодными тучами.

Пушкин — глас Божий, одно слово — Пророк. Лермонтов — изгой Божий, вечный странник и изгнанник, однако Богу, видимо, угодны и пушкинская всепримиряющая светлая гармония, и лермонтовское мрачное борение и восстание, когда высшие порывы в живой душе оборачиваются мрачным и безысходным демонизмом, потому что нет пути.

Разумеется, Лермонтов глубже. Разумеется, на фоне онегинской изящной пустоты и муки, мучительное постижение Печориным лжи гуманизма, пошлости морали, Рока — огромный шаг вперед, однако так и должно быть в литературе: там есть предшественники и последователи.

В Онегине красива растерянность, эта безумная любовь к Тане в финале, когда Пушкин изящно обрывает роман именно в тот миг, когда демоническое вспыхивает, начинается тайное… Печорин легко проходит тот же круг (с Бэлой) и сам отвергает безумную любовь, которая похожа на последний порыв (схватиться за соломинку). Если Онегин красив этой душевной смутой, ужасом перед пустотой существования, то Печорин уже более — созидатель, он влечет, покоряет, в нем мерещится выход…

Подвижники не поняли бы пушкинского “Пророка” — это ветхое — но вполне приняли бы лермонтовского, да и Печорин тоже вполне ясно, хотя по-своему, видит в себе именно “нищего духом”, а это и есть первая заповедь христианства. Трагична лермонтовская вера в светлого Христа, до которого — а поэт это очень ясно чувствует, — такое огромное расстояние!

1 декабря 2019

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление