Пространство строфы

Мы привыкли пробегать стихи, читаем их стремительно и гордимся, если прочли много. А если начать читать их не страницами, не целыми стихотворениями, а по строфам, по строкам? Разом исчезает бездумно-меланхолическое настроение, стих перестает быть неким успокоительным или снотворным: в глубинах строфы раскрываются бездны чувств и идей. Читать стихи… Оказывается, это труд.

Но если копаться в строфах, разбирать каждую строчку, разрушится то волшебное единство, которое и ценится иными больше всего? Нет, любое истинно хорошее стихотворение имеет несколько измерений, несколько горизонтов, и настоящий читатель не разрушит цельности: любовь, пытливость, мысль его созидательны, и допустимо все то, что диктует ваша читательская интуиция, чего жаждет ваш ум, ваше чувство. Более того, будут возникать совершенно новые ощущения. Читатель, очарованный одной строкой, ярким образом, иначе станет читать целое, причем каждый раз по-новому. Появится то раздельное, неторопливое, внутреннее значительное чтение, которым отличались великие русские артисты.

Помню, я прочел одну строку Баратынского:

Кто был счастливей — был умней…

— и понял, что в ней уместилась целая судьба, причем судьба поколения! Эта краткость, быстрая ирония и чудный и красивый вздох, повисший в строке… Лермонтов написал бы об этом иначе, с особой силой, и появилось бы совершенно иное чувство. Вот, к примеру:

Мы жадно бережем в груди остаток чувства…

Какая напряженность, мрачная сила отчаяния в этой строке. Мы говорим тут о стихотворении не как о мелькнувшем видении, а как о неком мире, особой реальности, в которой и мы можем существовать. Может читатель, или человек, стоит ровно столько, сколько миров он сумел познать, воплотить?.. Более того, только постигая миры, он сможет постичь один мир (свой, мир русской лирики или мысли).

Пушкин написал в конце стихотворения «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»:

И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.

Это формула. Причем тут строфа живет своей жизнью, и есть главная строчка (третья), настроение/эта боль осознания своей смертнос­ти, бренности, как бы даже призрачности — по сравнению с деревом или травой! Волна печали выносит и мысль — о природе как о мертвом фоне, который никогда не станет моим, и я не стану частью ее, природы… МЫ ИНЫЕ. Тургенев будет опровергать эту строфу в конце романа «Отцы и дети».

А строфа прекрасная. Заметьте изумительную цельность ее: «младая жизнь» уже с самого начала «у гробового входа»: над нею бренность/ как Дамоклов меч! Игра жизни и равнодушное сквожение природы вечно противостоят, и сколько бы ни длился мир, юность будет сходить в могилу, старея и умирая, на фоне равнодушной природы, которой вовсе нет до нее дела.

Сумрачный художник, ангел возмущенный,
Неба захотел ты, в небо ты вступил, —
И, с высот низвергнут, богом побежденный,
Ужасом безумья дерзость искупил…

Здесь Бальмонт выражает трагическую судьбу поэта, причем намечены даже некие стадии этой судьбы: 1) сумрачный — т.е. сначала разлад с миром/ непокой, предчувствие, 2) «ангел возмущенный» — человек, принявший высшее предназначение, однако возмущенный невозмож­ностью идеала/ гармонии: это возмущение рано или поздно ведет к гордыне, отсюда 3) «в небо ты вступил» — возможно, шаг отчаяния, потому что на земле ему нет места — и далее 4) он низвергнут, «побежденный» — тут целый пласт символистской философии, ибо все они богоборцы и потому принимают это высокое положение: их порыв беспределен («Будем, как солнце!») и трагичен, полон мудрой горечи: победить в этом мире нельзя, и от этой безнадежности в мыслящем существе наступает безумье — поэт искупает дерзость/ т.е. в трагическом мятущемся существе происходит драма Христа, на своем уровне идет вечное искупление.

Можно сказать, что это основная идея, пронизывающая нашу литературу: путь от этого светлого ангельского возмущения, романтичес­кого бунта к реализму, трагическому осознанию ужаса и безумия бытия. Кстати, это вовсе не безнадежность, пессимизм, потому что поэт, оказывается, приобретает некие божественные права в горниле этой муки, он становится провидцем:

Читал за жизненным порогом
Ты судьбы мира наизусть.
В изгибе уст безумно строгом
Запечатлелась злая грусть.

Тут Андрей Белый дает образ поэта, который познал столь многое, что даже лицо его меняется и уже не является обычным человеческим лицом:

«безумно строгом» — тут уже иные, высшие, чувства, тут человек получает право читать тайные знаки, видеть за гранью земного — великое право, за которое он дорого заплатил. Создается впечатление, когда читаешь современных поэтов, что они стали писать иначе. Их поэзия более мимолетна, стремительна, они стремятся схватить миг, выразить тонкое ощущение; их не столь заботит следующая строфа Бальмонта:

Умей творить из самых малых крох,
Иначе для чего же ты, кудесник?
Среди людей ты божества наместник,
Так помни, чтоб в словах твоих был бог.

 

Художественное содержание строфы может быть поистине необъят­но. Вот строфа из петербургского цикла Блока:

Вечность бросила в город
Оловянный закат
Край небесный распорот,
Переулки гудят…

Во-первых, вечность и самое обыденное и пошлое — город — тут совмещены так просто и резко/ и, как великое и мистическое божество, вечность швыряет в город этот «оловянный закат» (само выражение потрясающе ново и современно, разом рисуется картина современного города); в свою очередь, слово «оловянный» совмещено с резким и грубым «распорот» и дополнено этим муравейным гудением переулков, в которых не люди живут, но какие-то муравьи, насекомые. Создано явственное холодное ощущение разбитости, хаоса, кишения, словно этот город и шире: этот наш мир, — некое дикое и варварское столпотворение, страшное недоразумение во Вселенной, в котором нет смысла.

Я думаю о том, каким надо быть чутким, уметь видеть в явном скрытое/тайное, насколько совершенно нужно владеть словом, чтобы в мирной картине городского заката увидеть и, главное, прочувствовать эту апокалипсичность, несовместимость, кричащий разнобой неба, города, людей, которые живут в этом городе и даже иногда считают себя счастливыми?

Пристальный взгляд на строфу иногда совершенно необходим. Часто поэт скользит как бы в зоне риска, пытаясь выбить из слова максимальную выразительность. Вот, В. Брюсов:

Ты умеешь улыбаться
Тихим трепетом ресниц,
Сладко в небе колыхаться
Перелетным стаям птиц…

Первые строки строфы удивительны, они повествуют о тонком чувстве! Улыбающиеся ресницы — такого еще в поэзии не было! И, однако, стихи эти замечательны, и не возникает никакого сомнения в их правомерности с любой точки зрения. Но следующие строки уже на «грани фола»: с одной стороны, перелет (даже не переход!) от трепета к этому небесному колыханию замечателен, удивительно светел и поэтичен; с другой стороны тут слишком резкий скачок от простой метафоры до образа сложного, глубокого. Не рвется ли строфа, выдерживает ли эти предельные нагрузки метафор? Это вечный вопрос, и каждый читатель, вероятно, отвечает на него по-своему.

Дело еще в том, что поэзия ведь — не простая передача смысла. Белинский правильно указывал, что стихи — это то, чего невозможно передать прозой. Тут возникают трепетные, тонкие ниточки связи, ассоциации, переносы значений… Здесь, например, Брюсов пишет о способности любимой женщины обрести всесилие красоты, ее причастность высшей магии: она умеет не только чаровать неземной улыбкой, но вся ее природа — небесная, и этот странный, необычный оборот:

Сладко в небе колыхаться
Перелетным стаям птиц…

— как бы запечатлевает эту магию — не рассказывает, но именно показывает ее въяве, насколько возможно такое показать!

Тут нашло свое выражение и необычную, манящую, интригующую форму то странное ощущение, которое испытывает влюбленный в женщину, когда она представляется совершенно неземным, нездешним существом. И в то же самое время, поэту удается удержаться в реалисти­ческом контексте: он написал: «Ты умеешь…» — т.е. не всегда ты такая, но это какое-то магическое высшее умение, которое таится в глубине твоего существа.

Ровно в полночь гонг унылый
Свел их тени в черной зале,
Где белел Эрот бескрылый
Меж искусственных азалий…

Это строфа из стихотворения И. Анненского «Там». Часто на глаза вам попадается строфа, которая сама — стихотворение, а может, и целая поэма! Вы будете часами в ее власти/ повторять ее, искать разгадку и снова и снова понимать, что разгадки нет. Такая поэзия причастна высшим снам… В этой, например, строфе каждое слово настолько уместно и полно смысла, что поражаешься: «унылый» гонг так уже привычен «там», по ту сторону логики и здравого смысла, в мире грез и призраков, где сами люди, их чувства стали призрачны, или вообще исчезают: вы вдруг обращаете внимание на то, что тени сошлись «в черной зале»! — т.е. видны ли они или, напротив, растворены в этом черном, цвете небытия, и только ощущают, что существуют, или сквозят — рождается неисчислимое количество вариантов прочтения и понимания, — и искусственные цветы с тающим именем «азалий», и бескрылый Эрот так мягко, увлекающе и сильно передают ощущение любви обреченной, убитой, и все-таки пытающейся справиться с небытием и искусственностью нашего мира, мира сего, и условностью мира высшего, до которого не прорваться из этой черной залы, камеры обскуры фантазии, грезы, мечты…

Кстати, и мечты, и привидения могут быть различны. В нашей литературе потрясающее их многообразие. Есть тающее, черное на черном, привидение Анненского, есть современное ему, вполне обыден­ное привидение Марфы Петровны, которое посещает задумчивого Свидригайлова, а есть могучие духи, сильные, молодые вечно привидения в натянутых, как струны, строфах Бальмонта — как эта:

Я дух, я призрачный набат,
Что внятен только привиденьям.
Дома, я чувствую, горят,
Но люди скованы забвеньем —

и далее, к людям крадется «дымный» огонь(1), и поэт хочет «воплем безгласным» предупредить их, но они не слышат: драма бытия, ужас обреченности, бездна пошлости мира — все это ведомо только высшему зрению, а для этого надо стать (для людей) привидением, уйти от них, прозреть. Это прекрасно, но тогда ты уже не сможешь ничего крикнуть им, разорвать их сон и лень, и забвение! Вот дилемма творца! О, тут много, слишком много смысла! То, о чем поэт желает нас предупредить, слишком сложно, тонко, невыразимо в слове… Мы, выражаясь словами Иисуса, «не сможем вместить», и ему остается страшная мука: биться призрачным набатом, которого никто не услышит! Ведь обыватели не ощущают, что «дома горят», что жизнь проходит никчемно и бездарно, что Страшный Суд идет, и падают души осужденных! Поэт — чуткая мембрана, ощущающая ток космической драмы.

В строфе открывается какая-то своя перспектива, которая бывает как бы смазана целым стихотворением (у которого этих перспектив несколько). Наверное, учиться читать стихи лучше всего с попытки услышать это интимное, ясное, точное чувство, которое поэт вплетает в строфу, на миг вырвавшись из целого замысла… Вот, строфа Есенина, пронизанная болью, тоской и удивительной прозрачной твердостью души высокой, чистой:

В сад зари лишь одна стезя.
Сгложет рощи октябрьский ветр.
Все познать, ничего не взять
Пришел в этот мир поэт.

Отрывистость, ясность, резкий ветер октября слышен в этих строчках…

2 июня 2020

Показать статьи на
схожую тему: