ГлавнаяРоссияМыслителиН. Бердяев. «Философия свободного духа»

Н. Бердяев. «Философия свободного духа»

Духовная жизнь не есть отражение какой-либо реальности, она есть самая реальность. Нельзя спрашивать о том, соответствует ли опыту великих святых, великих мистиков, людей высшей духовной жизни какая-либо реальность. Это душевный, натуралистический, наивно-реалистический, а не духовный вопрос. Духовный опыт святых, мистиков, людей высшей духовной жизни есть сама реальность, само явление и обнаружение духа и Бога. Дух есть, духовная жизнь явлена и обнаружена. Это – первичный факт. Он непосредственно усматривается, а не доказывается.

это важнейшая мысль

помню, учась в институте, я открыл впервые том Н. Кузанского, где он приводит «доказательства бытия Божия» — ужасно поразила меня эта тема, и чтение как-то не пошло…

Бердяев полагает, что не нам, а вам надо доказывать, что ваша жизнь – настоящее бытие

Может быть мира нет, но моя духовная жизнь есть.

если действительно вера есть первожизнь, первое движение мысли, чувства, первое ощущение человека сознательного, глубинная интуиция истины, то все внешнее просто стирает и затмевает ее, и я не могу удостоверить смысл всей этой природы и внешней реальности

в философском плане, первичной является именно моя духовность, духовная жизнь, а не внешний мир (тогда меня вообще – нет), и она стирает во мне первожизнь, главное, стремясь вписать меня в качестве частицы этой реальности, массовой бессмысленной роевой жизни и пр.

поэтому, если предположить, что эта духовная жизнь не просто свалилась откуда-то и не имеет никакого смысла, но напротив, например, составляет ядро вселенского Бытия, то в этом ядре действительно нашей внешней реальности, всей этой «цивилизации» сущностно не существует

Даже в религиозную жизнь проникает «средне-нормальное сознание» и утверждает там свой позитивизм. «Средне-нормальное сознание» есть сознание природного человека, есть укрепление природного мира, как единственного реального, и есть отрицание духовного человека, духовного мира.

«это мещанское сознание» — и тут корень любого мещанства, которое именно есть ограничение горизонта человека здешним и доказуемым, будь то в философии или в обыденной жизни семьи

на самом деле это увечное, ублюдочное сознание, которое знает только верхнюю кромку настоящей человеческой реальности, а именно оно и рвется всех учить и эти азы всем преподать как единственную правду, отсюда много драм и регресс духа

Бог, мир и душа оказываются разделенными в такого рода субстанциальной метафизике, и потому духовный опыт невозможен. Духовный опыт возможен лишь при предположении, что человек есть микрокосм, что в нем раскрывается целая вселенная, что нет трансцендентных границ, отделяющих человека от Бога и от мира. Бог есть дух и потому не есть субстанция. Природа духа – гераклитова, а не парменидова. Дух есть огненное движение. Ошибочно предположение, что личность есть непременно субстанция и должна быть ограничена, раздельна, и что отрицание субстанции есть отрицание личности.

отсюда, цельность, глубина интеллекта, способность объять миры, развитость, гибкость и подвижность – сущностные качества человеческого интеллекта, без которых и вера — иллюзия или самообман; тут важно качество, иначе «огненного движения» не возникает, а лишь статичная картина

подвижники это понимали

и эта духовная реальность огня в корне отлична от той мертвой «внешней реальности» мира, которую нам описывают равнодушные профессора философии

В духовной жизни нет абсолютной чуждости и субстанциальной непроницаемости, полагающей непереходимые границы.

Монада – плохой образ, именно в духовности человек выходит за пределы, свергает шоры и начинает видеть – себя, мир, Бога, он прозревает, обретает настоящую свободу.

Природный мир, взятый сам по себе, не знает глубины. И раскрытие глубины природного мира возможно лишь в духе, лишь в свете понимания природного мира как символа духа, как отображения духовной жизни, как внутреннего момента мистерии духа. Но понимание духовного мира прежде всего предполагает разграничение его от мира природного, преодоление всех смешений, недопущение натурализации духовной жизни, столь свойственной метафизическим системам.

сегодня наука признает недостаточность своих знаний; попытки синтезировать имеющееся знание приводят к ошибкам и нищете знания; познать мир сам по себе оказывается недостаточным, сплошь ошибки, в прогнозах – грядущие катастрофы, человек начинает понимать ущербность и дефицит знания

есть некие субстанции, уровни, где настоящее знание; однако там нет наук, там не образуются научные группы, чтобы распиливать бюджет; туда человеческий ум не суется, он и всегда был слишком замкнут на внешний мир, на чистую физику…

оказывается, что высокая мистика и искусство не отстраненные области, которые к собственно познанию не имеют никакого отношения; вера и интуиция многое могли бы прояснить в горячих головах

Бердяев все время подчеркивает необходимость коррекции методики исследования в самой метафизике, которая стала давно уже похожа на физику в своих попытках дать натуральную картину духа; проблема стара как мир: сначала – как прозрение — возникает область знания, потом ее заполняет серость

самая страшная загадка, которая мучит мой ум, следующая: при такой высоте духа и глубинах знания, откуда в человечестве столько серости и никчемности, и бездарности?

 

Духовная жизнь

Духовная жизнь есть в высшей степени конкретная, сращенная жизнь; природная же действительность есть действительность абстрактная и раздельная. В ней никогда не дано цельности и полноты.

именно поэтому банальный ум стремится к последней: в этой «природе» он находит правду и идеал, и гармонию, и отдохновение, посильные энергии и смыслы, придумывает какие-то гармонии и цельности, и пр. – это весьма просто

пейзажист пишет картину, в которой придумывает эту цельность и полноту, однако не надо обманываться: ни один пейзаж в готовом виде ее не содержит, ее порождает человеческий дух в живой душе художника

Духовный мир не раскрывается во внешнем природном мире.

все происходит наоборот; разделение этих сфер – природы и духа – несмешение их, выделение человека как уникального духоносного существа, в котором только и возможна полнота, переходящая в духовное видение и чувствование

Отвлеченная духовность есть очень несовершенная форма духовности. Неизмеримо выше стоит конкретная духовность, преображающая и просветляющая жизнь мира. Духовная жизнь совсем не есть реальность, существующая наряду с действительностью физической и психической, с действительностью природного мира, – она вбирает в себя всю действительность.

в искусстве именно проявлена эта цельность, и в модернизме отход от копирования реальности есть не отречение от нее, но просто она входит своей малой частью – превалирует дух – и цвета и формы реальных предметов занимают все меньше места: цельность духовной жизни не означает пропорциональности физики и духа

и его мысль в том, что в человеке отражается цельность, он двоичен, сложен, и эта сложность, сочетающая природу и дух, переход из одного в другое – это богатство и глубина, в отличие от аскетизма, иссушения природного во имя духовного, чистой духовности, которая оказывается бесплодной и иллюзорной

Духовная жизнь есть историческая жизнь, ибо историческая жизнь есть жизнь конкретная. Но внешняя историческая действительность есть лишь отображение духовной жизни во времени, в раздельности. Все внешнее есть лишь знак внутреннего.

непонятно: по идее, историческая реальность есть отражение внешней жизни, социального муравейника, не озабоченного духовными тяготами и надеждами; они именно историей заменили духовную жизнь человечества, история – профанация

внешнее вовсе не всегда знак внутреннего, более того, чаще всего они стремятся стереть эти знаки и оставить факты, в которых духовного, истинного смысла истории — нет

он тут имеет в виду, что духовная жизнь и есть настоящая история, которой люди не написали и никогда не напишут, в этом ограниченность и убожество любой натуральной истории; может, верно: внешнее есть лишь знак внутреннего — только не читают они эти знаки, и в учебниках истории и нынче одна сумятица и нелепость

Бог немыслим даже как «сверхъестественное», ибо «сверхъестественное» слишком еще походит на «естественное». Бог есть жизнь, и потому Он открывается лишь в духовной жизни. И тайны Божественной жизни могут быть выражены лишь на внутреннем языке духовного опыта.

он критикует две основные ошибки: натурализм, введение Бога в природный порядок, и отвлеченность, дурная метафизика, чистый символизм; тут символизм реальной жизни, намного превосходящей простецкие схемы из учебников и сказки богословия

внешняя жизнь есть сумма омертвевших слепков, включая сюда и обычные религиозные представления; самым трудным для человека, даже для мыслящего человека, является жить реально, развивать и постигать настоящий духовный опыт

Для такой истины нет вопроса о внешнем критерии, внешнем авторитете, нет требований гарантий. Истина раскрывается в пути и жизни. В духовной жизни раскрывается, что познание есть событие внутри самого бытия.

 

Спор о благодати

Дух выбрасывается из глубины человека вовне, в трансцендентную даль, в потусторонний мир. Дух извне подается человеку. Человек лишь по благодати может быть духовным существом, по природе он исключительно душевно-телесное существо. Этим утверждается как бы крайний дуализм Творца и творения, благодатного порядка и природного порядка. Человек и мир не по грехопадению, а по существу внедуховны и внебожественны, исключительно природны. Человек становится духовным лишь по благодати, приходящей извне. Такого рода богословское и метафизическое учение, в сущности отрицающее образ и подобие Божие в человеке, никогда не было в христианстве исключительно преобладающим и последовательно додуманным до конца.

Макарий учил, что человек пал и утерял благодать, однако куда же делись «образ и подобие»? – а если он несет на себе этот образ и подобие (иной информации у нас нет), значит связан с Богом непосредственно, подобен Ему и может внимать и понимать Его

значит, благодать не может быть чем-то внешним, что даруется или нет, и чего в самом человеке совершенно нет; скорее, это некие неразвитые клетки, которые должны быть основными, клетки вечной жизни, духовного опыта, которые человек развивает сам

и Бог таким образом является не чем-то внешним человеку, что может явлено быть или нет, прийти или удалиться навеки – но органичное духовное начало, в котором я пребываю, осознавая это или нет, постигая или нет, и пр., но церковь это отрицает и воспрещает мне высшие ступени, словно это ее монополия

Сознание себя духовным существом признается гордыней, а смирение понимается как сознание своей недостойности обладать духом и духовной жизнью. На этой почве выработался своеобразный христианский позитивизм и мещанство, обращенное к средне-нормальному сознанию, к душевному человеку. Духовность признается лишь достоянием святых, подвижников, старцев. Духовность людей, не достигших высоких ступеней совершенства и не стяжавших себе благодати Духа Св., всегда представляется подозрительной духовностью, она не от Бога. Так берется под подозрение вся та духовная жизнь человечества, которая не вмещалась в рамки установившегося церковного понимания…

а мы ведь понимаем, чем отлична духовность и святость старцев; при всем почтении к ним, это нечто иное, чем борение и преодоление, творчество духа людей в силе, в расцвете творческого сознания

возможно, и сам кризис религии, отвержение Бога связано не только с научным прогрессом, но и с церковным кризисом: уж слишком архаична была эта средневековая наша церковь с ее старославянскими текстами и идейными мотаниями: в ней не оказалось творчества духа

Бердяев всегда ставит во главу угла человеческий творческий порыв, поэтому его почтение к церкви никого не может обмануть; он описывает рождение религии, в которой главное – «отвлеченные истины – а такая религия никого не может увлечь»

Нужно испытывать духов. Не всякому духу можно верить. К духовному человеку должны быть предъявлены большие требования, чем к человеку душевному.

каждый мыслитель у нас реформатор; тем более такой мощный: кто ж будет меня экзаменовать? – кто снова отнимет мою свободу, чтобы оценить

…Самобытную качественность духовной жизни.

вот верные слова: это мое самобытие, с моими огрехами и пороками, потому как без них человек веровать не может; давайте веровать, наконец, свободно, лично, без сбивки в очередную кучу и с очередными фокусами и декорами – как в названии сам написал

моя вера качественно иная, чем у вас, это мои дерзания, пороки и обретения, мое отчаяние, о котором вы понятия не можете иметь никогда; у людей нет механики соединения, взаимной поддержки и любви – есть лишь механика споров и отчуждения, вполне бесплодная

не доросли еще до настоящей веры – с широко открытыми глазами

 

Жизненная трагедия

В глубине духа рождается Христос, проходит свой жизненный путь, умирает на кресте за грехи мира и воскресает. Это и есть внутренняя мистерия духа. Она раскрывается в духовном опыте, она ведома всякому рожденному в духе.

жизнь как трагедия, в этом ее смысл, и вне трагедии в человеческом бытии нет ни бытия, ни смысла, одна пустота; грех мира во мне (не чей-то чужой), и в нем все, кто меня предал, кто отрекся, и все их я прохожу — проживаю и прощаю

отрекаюсь от мира, лишь обретя мир иной, иначе это ложь; всякое отречение от мира есть высшее познание, новое рождение — в Духе; жизнь есть трагедия – такова настоящая человеческая жизнь, какую нам показал Христос

Все события истории, происходящие в объективированном природном мире, суть лишь символические реальности.

что это значит? – история существует, это происходило, может быть, и на самом деле (хотя все наврали), однако искажение было обусловлено символизацией: нечто значит больше, иное теперь стало значить больше, иное – завтра; идет процесс придания значения, символизации

мой дух сегодня – вот реальность, а если это действительно так, то вся история не имеет никакого реального значения, она даже не иллюстрация к становлению духа (такая не написана); ибо настоящая история есть история становления духа, и все эти наполеоны есть просто марионетки, они не имеют для меня, для моей настоящей жизни совершенно никакого значения

«Плоть» и «дух» этого христианского сознания одинаково символически отображают подлинные реальности духовной жизни, божественной мистерии жизни.

которой мы не знаем, мы ее утеряли, церковь воспретила нам гнозис – хотел бы он добавить, — и теперь откапываем Крест из-под песков; он все время повторяет слово мистерия, оно главное

христианство осталось влекущей нас мистерией, и мы не знаем, куда оно влечет, к чему выводит, и потому что не написана настоящая духовная история, как и настоящая эсхатология (тут связь)

получается, идет спектакль, разыгрывается некая реальная история, за которой скрыта мистика настоящей истории, которой мы пока не знаем, и поэтому вынуждены терпеть этот театр, пока он нужен

возможно, потому мы и называем жизнь духовной трагедией, что все еще напоминаем слепых, некоторые из которых имеют гениальные интуиции – не более того, и кичиться тут нечем

Весь культ церковный с его «плотью» есть подлинное, реально-символическое отображение мистерии духовной жизни и не может быть отрицаем духовным христианством.

как и икона: она символ, необходимый – кому и зачем? – тут у него отрицание чистой духовности, ей обязательно нужна символика, церковь и пр., только сами же они эту русскую церковь вынесли вон из жизни, значит, символ устарел?

думаю, мистерия давно уже продолжается без нее: храм пуст на картине Кирико, там ветры гуляют, а людей нет: люди идут дальше, в себе неся свой тайный мир – дух и трагедию

метафизика оставляет тайну, мистик Бердяев прямо пишет:

Есть духовный опыт вечной жизни.

он доказывает правду Духа; мне сложно признать этот опыт, словно все загадки уже разрешены; мы все-таки еще поживем с ними, в своем убогом метафизическом пространстве, может, привычка – не знаю…

Тайна воскресения плоти есть тайна духовной конкретности, и она выразима лишь на языке жизни, т.е. опыта духовного.

 

Космос

Созерцание красоты и гармонии в природе есть уже духовный опыт, есть уже прорыв к внутренней жизни космоса, раскрывающейся в духе.

космос для наших мыслителей был высокой абстракцией, условным знаком Всеединства

«Мир», «природа» в евангельском смысле есть отяжеление грехом, окостенение страстей, есть рабство низшей стихии, есть болезнь Божьего мира, а не самый Божий мир, не космос.

видимо, так удобнее: рассматривать природу, людей как препятствия, а вот космос – истина, благо, он существует лишь в воображении; не есть ли это как раз самая обычная абстракция? – и еще присущий только русским мыслителям космизм как требование полной безграничности

он устремляется прямо в Космос, минуя мир, природу, человечество и прочие тяжелящие и такие неудобно конкретные вещи; а ведь и в реальной истории России было это устремление непременно сразу в Космос – ничего на земле не наладив –

Страх бесконечного преследует греховное человечество.

это верно, однако иное бесстрашие часто напоминает мне «легкость в мыслях необычайную» и некоторую философскую безответственность, особенно в иных гениальных натурах, которым дано искусство лепить поразительные максимы

Христианскому миру посланы страшные потрясения, чудовищные революции, неслыханные обнаружения зла, чтобы этот грешный мир, изменивший своей святыне, приблизился к осуществлению истинно свободной духовной жизни.

этот детерминизм, идея истории как наказания, странным образом выражался в ХХ веке самыми разными мыслителями; они желали придать истории моральный смысл; в слове отвергая эту историю, на деле они искали в ней подтверждения своих призывов

имеет ли на самом деле человеческая история духовный смысл? – только для людей, которые любыми средствами желают поскорее свести концы с концами и обозначить абсолютный смысл жизни; я лично никогда его в истории не находил

и поэтому мне казались кощунственными заявления ребе о Холокосте как наказании евреям за то, что они не слушали таких вот ребе, — это полная чепуха и святотатство

тут вопрос о философской одаренности, о природе духовного слова, которое многое может выразить – и однако же, часто выражает и то, чего пока не понимает до конца, домысливает то, что пока не прожито; думаю, это как раз случай Бердяева

не значит, что тут у него неправда: где тут ложи и где пророчество? – не нам решать

 

Символизм

Наивному материализму и наивному реализму, которые свойственны не только сознанию безрелигиозному, но и сознанию религиозному, нужно противопоставлять не спиритуализм и не идеализм, не отвлеченную духовность и не отвлеченные идеи, а символизм.

то есть, искусство; возможно, это не модернизм, которого он не понял и не принял, но искусство как символизацию жизни, веры, связи — о-значение (а чем еще был модернизм, и почему тогда он его не понял?); при этом, не всякий символизм содержателен, есть

Символизм безнадежной разобщенности двух миров, безнадежней замкнутости нашего внутреннего мира.

настоящий символизм есть отражение, прозрачность мироздания, просвечивающий смысл

Символика есть видимое изображение невидимых, таинственных вещей. Символ по природе своей не закрепощает бесконечного конечному, но делает все конечное прозрачным. Через конечное просвечивает бесконечное.

Явление Христа —

Единственный по своему значению, центральный, абсолютный символ события духовного мира, сокровенной духовной жизни. Этот символ освобождает от власти мира, а не порабощает власти мира.

освобождение от власти мира, таким образом, есть коренное стремление искусства и всей духовной жизни человечества; два процесса идут параллельно и сегодня: порабощение, вещизм, мещанство, залезть поглубже в мир сей, обставиться вещами – и освободиться от них, прийти к Христу, к свету, начать настоящее познание

и тогда весь мир кажется иным

Вся плоть мира есть символ духа, отображение и изображение, знак иной реальности, чего-то, лежащего безмерно дальше и глубже. Все, что мы именуем тварной природой, есть не реальность в себе, а реальность символическая, символическое отображение путей духовного мира.

значит, не я символизирую, не я придумываю некие эмблемы вещей, а сами вещи, отношения, лица есть знаки, символы, в них таится высший смысл

Мир природный не внебожествен в своей субстанциальной реальности, а полон знаками божественного мира, отображающими события духовной жизни, события ниспадения и возвышения. Природный порядок не есть вечный и неизменный порядок, он – лишь момент, символизирующий жизнь духа.

3 типа связи:

1\ агностицизм, два мира, символизация субъективного мира душевных переживаний, оторванных от ядра бытия

2\ реализм

3\ символизм, божественное бытие лишь символизуется, оставаясь неисчерпаемым и таинственным.

И лишь символизм подлинно выражает и охраняет глубину, таинственность и бесконечность божественного мира, отличность его от мира природного и связанность его с миром природным

Божество постижимо лишь символически

опасная фраза

мешает наше традиционное понимание символизма (по Брюсову и пр.) как чего-то условного, «поэзии намеков», тут же, напротив, никаких намеков, а единственный способ говорить прямо о духовном

Божество непознаваемо в понятии и никакие положительные определения не выражают тайн божественной жизни. Лишь отрицательным путем можно приблизиться к тайне Божества. Божество не есть нечто, что-то, Божество есть ничто.

искусство именно тем и хорошо, что не использует понятий – больше интуиции и образы, и поэтому так легко умеет войти в сферу Духа; когда видишь картины Кирико, сразу понимаешь, о чем тут речь: именно холодящее ничто, именно с него и начинается размышление о Боге – с недоумения, порыва, вопроса, крика и отчаяния

 

Миф

За мифом скрыты величайшие реальности, первофеномены духовной жизни. Мифотворческая жизнь народов есть реальная духовная жизнь, более реальная, чем жизнь отвлеченных понятий и рационального мышления. Миф всегда конкретен и более выражает жизнь, чем абстрактное мышление.

банальное, посредственное мышление всегда стремится нивелировать чудо, миф, видение, дух – до уровня натуры, природы, привычного и понятного; абстракция, абсурд или фантазия ему неведомы, как и философские интуиции, потому и стыдятся истины, заменяют ее привычными фикциями, так, полагают, безопаснее

Мифологичности христианства пора перестать стыдиться и пора перестать освобождать христианство от мифа.

Оно превращается в абстракцию, когда освобождается от мифа. Но должно духовно постигнуть внутренний смысл мифа и символа. Тогда только наступит освобождение от наивно-реалистической власти мифа и символа, которая рождает суеверие и рабство духа, тогда раскроется путь к духовным реальностям.

И ужасно странно, что до сих пор (и не только у нас) мифу не придается такой глобальной значимости; причина в том, что религия давно стала священной коровой, ее нельзя трогать и интерпретировать.

 

Бердяев пишет просто какой-то манифест сюрреализма:

Мышление о последних тайнах божественной жизни может быть лишь прерывным, в нем не может быть рациональной непрерывности. Познание Божества предполагает прохождение через катастрофу сознания, через духовное озарение, изменяющее самую природу разума. Просветленный, озаренный разум есть уже иной разум, не разум мира сего и века сего.

искусство вечно занято одним, оно пытается найти истину жизни, победить смерть, выражая главные смыслы жизни

Подлинный символизм и означает переход к подлинному духовному реализму, к замене символов реальностями, жизни вторичной жизнью первичной, к преображению жизни, к духовному совершенству.

наблюдая современный мир, не могу не изумиться тому расхождению, которое случилось между настоящей элитой, мыслящим меньшинством – и населением, которое теперь уже совершенно ни черта не понимает ни в философии, ни в искусстве, ни в жизни, и просто мечется в пароксизме гипер-потребления

на картинах сюрреалистов они застыли каменными статуями, врытыми в песок, и уже невозможно шевельнуться, ну и разумеется, о духовном совершенстве давно уже и речи нет…

они не понимают модернистские опусы не потому, что там заумь, а потому что они не понимают себя, давно утеряли смысл своей убогой жизни, сосредоточив его в тачке – вот истинный символ этого массового идиотизма

Сознательный символизм культуры хочет разбить грани символики, хочет прорваться к первореальностям. Истинная цель и есть преображение культуры в бытие, символов в реальности, т.е. наиреальнейшее преображение жизни, просветление мира.

толстый слой этой «реальности» скрыл первореальность, и эта пошлость оказалась гораздо гуще и мощнее того, чего боялись писатели на рубеже ХХ века: это погребение духа, погребение человека, царство массы, муравейник, который предрекал Достоевский

*

а почему мне скучно его читать? почему люди не читают Бердяева, ведь то, что он пишет, весьма похоже на истину

потому что задача философии, искусства, оказывается, не в том, чтобы описать истину, а в том, чтобы стать истиной; а стать истиной нельзя в обычном смысле слова, в обычном мире – написав книгу или несколько картин

вся прелесть в этом существовании между мирами, в переходах, в человеческом осмыслении – а Бердяев извергает на меня тонну божественных истин, несколько засушенных, лишенных сока жизни – моих заблуждений, ошибок, порывов и эроса, тяжести моей падшей природы, вдруг преображенной и просветленной

однако она не должна исчезать совсем – это ведь будет вранье; а вот это чисто творческое, преображающее, просветляющее и почти бесцветное пламя вырывается из живописи Магритта, взрывая сухой рационализм европейца

Р. Магритт. Прекрасный пленник

2 января 2021
Оглавление