ГлавнаяРоссияГлас ХерувимаПогружение второе

Погружение второе

1831-го июня 11 дня

1

Моя душа, я помню, с детских лет
Чудесного искала. Я любил
Все обольщенья света, но не свет,
В котором я минутами лишь жил;
И те мгновенья были мук полны,
И населял таинственные сны
Я этими мгновеньями. Но сон,
Как мир, не мог быть ими омрачен.

2

Как часто силой мысли в краткий час
Я жил века и жизнию иной,
И о земле позабывал. Не раз,
Встревоженный печальною мечтой,
Я плакал; но все образы мои,
Предметы мнимой злобы иль любви,
Не походили на существ земных.
О нет! всё было ад иль небо в них…

***

Это раннее стихотворение, написанное шестнадцатилетним мальчиком, удивительно по глубине и искренности. В нем поэт раскрывается перед нами. Он писал стихи, обозначая их датами – редкое явление в поэзии, — и эти даты как бы миги прозрений. И сразу поражает интонация…

Исповедальная, спокойная и размеренная интонация пронизывает все стихотворение. Однако она живая, эта интонация, и доверительная, интимная тональность вдруг сменяется иным движением — движением неспокойной и мятежной мысли, которая движется бессонно, пытаясь проникнуть в тайну своего бытия.

И так будет всегда: напряженное размышление будет в очередной раз смыто волной грусти, словно идея его на крыле, некой волшебной тенью входит в вашу душу, раскрывающуюся музыке строк…

 

1.

Моя душа, я помню, с детских лет
Прекрасного искала…

Эта душа необычная, и у нее не совсем обычные отношения с реальностью: она пропускает часть реальности, фильтрует ее: является в свет, но проходит мимо света, “в котором я минутами лишь жил”: минуту живу в одном мире, миг — и меня тут уже нет. Настоящее не имеет власти, время — материал, и поэт зачеркивает мертвые и отбирает живые миги.

Как на картине Дж. де Кирико “Поэт— он прозрачная скульптура, сквозь которую просвечивает улица, и часть его закрыта… Поэту не дано отдохнуть на мраморе мертвых минут. Признать этот мир как данность. А именно этого требовали всегда от него мещане. Они требовали от художника основного — главной лжи: признать законность и в целом гармоническое совершенство мира и человека. В мире есть какие-то конфликты, но в целом он хорош. Да и что толку талдычить, что нехорош: что вы можете в нем переменить?

Настоящий художник всегда с отвращением слушал эту филиппику. И великий классицизм всегда стоял на том, что мир трагичен, человек застыл перед неумолимым и загадочным Роком, не в силах разрешить загадку Жизни… А романтику уж сам Бог велел!

Итак, только мгновенья полны смысла — и мук. Поэт живет в разных мирах, вот в чем разгадка этой тайны, и знает, что прекрасного не найдет, но не искать не может; тут очень трудно сохранить равновесие, т.е. критически осмыслить = осудить мир, проклясть его – это несложно; раствориться в мечте – тоже возможно, но вот танцевать на роковой черте яви и сна, идеала и реальности, воплощая это парение в танец поющих строф…

И населял таинственные сны
Я этими мгновеньями… Но сон
Как мир, не мог быть ими омрачен.

Эти сны — как бы основа его бытия, его жизнь — великий сон, неприступный для пошлости и злобы толпы. Это кристалл его сознания, в котором пошлая действительность преобразуется в таинственную Реальность.

Это единственная настоящая романтическая философия, которую не может понять пошлый ум. Они все писали про бунт против мира, про роковые конфликты, про бегство и разлад – все это в определенной степени верно, только они слишком много значения придавали этому своему миру; на самом деле Поэт в мире ином, там происходят чудеса и сравнить его с миром дольним невозможно.

Да и вряд ли сам он в полной мере управляет своей судьбой и своими снами; творчество есть объективная высшая реальность.

 

2.

В этой сложной системе восприятия жизни в миг он “жил века”, а самое необычное в этом свидетельстве: объективность и подавляющая правда его видений и миров, так что его воля бесполезна в стремлении укорениться в одном и забыть о другом — не его воля тут действует: потому что они — эти фантазии, миры, чувства, — иной природы, они огромны и глубоки. На земной вкус,

…Все было ад иль небо в них!

Говорю же, он в мире ином, там огромные видения, потрясающие чувства, открытия, взрывы эмоций! – представьте себе все это — и поэт не в силах привести их к знаменателю обыденного земного восприятия. Это рай — но вы не Бог, чтобы даровать картины рая, и понимание этого приводит вас в ад. Так познается невоплотимость, неосуществимость не какой-то далекой мечты — но своей собственной души, в которой гнездятся черти и плывут ангелы… Это полнота самосознания, разрывающая полнота.

 

3.

Холодной буквой трудно описать
Боренье дум…

Невыразимость высших состояний сводит на нет творчество, потому что он же понимает, что даже сотой доли этих чувств выразить не сможет, — а выразить их надо, иначе они разорвут сознание, все это жжет, томит, мучит!

Зачем, для чего заложена в человеке эта священная жажда? Неужели правда, что она к чему-то ведет людей, заставляет их стать лучше? Однако каждый творец свидетельствует о высшей природе этих образов и слабости языка, который блекнет… И каждый ощущает себя в трагическом бессилии выразить.

И неужели мои образы на кого-то подействуют, неужели стоит творчество этих мук, “чтоб тень их перелить в чужую грудь”?

Это тема творчества.

Какое значение оно имеет, если невозможно по-настоящему рассказать о этих борениях и тайнах? – чтобы перелить тень? – в нем высокая обреченность: так жить, так творить; мы никогда не узнаем о мотиве этого творчества, потому что у каждого титана есть тайна: почему – кто – что заставляет его писать, делать бесполезные попытки передать невыразимое?

Поэт чувствует страшное одиночество. Это важная его тема, однако мы ее затрепали в школе и перестали ощущать… и пусть вас не обманут все эти листики, парусы и тучки — внешние символы одиночества, которые с грустью плывут “в сторону южную”. Этим сиротам в мире сем гораздо легче, потому что они плоть от плоти тут, и любой обычный человек часто ощущает себя одиноким — это знает и понимает каждый, — и находятся в конце концов друзья, коллеги, занятия. Не так сложно преодолеть внешнее одиночество.

Сложнее поэту, который живет в мире высшем, который может разрушить барьер и ступить в круг людей, и сказать слова, в которых вся жизнь, вся душа его вылиты — и которых, он знает, никто до конца не поймет! Вот тут он и почувствует настоящее одиночество, оторванность от всего живого! Это уже не тучки, которые играют с ветрами, не парус, это сильный человек, ощутивший вдруг себя глубоко и безысходно всем чужим!

Это самый страшный миг — миг крушения всех надежд, духовное одиночество гения. Он один не потому, что кто-то его предал – появятся новые друзья; не потому что солгала женщина – это лишь повод для элегии; не потому что случилась неудача – у кого их нет — а потому что так предназначено, тут не случай, тут Судьба! Страшное слово, которое может пригвоздить к полу.

И чем более едина эта масса перед ним, чем мельче их интересы и страстишки, тем больнее его душе, тем отверженнее он себя чувствует… Одиночество не результат отсутствия друзей или занятий, не надо понимать его в бытовом смысле, — это обреченность высшему зову.

 

4.

Странно, почему такой глубокий человек, так мудро и рано (все это он написал в 16 лет!) постигший пропасть, его отделяющую от людей, признается в желании славы, не просто желании, но эти желания

Велят себе на жертву все принесть…

Это очень искреннее стихотворение. Тут можно верить каждой строке. И вот тут я останавливаюсь в полном недоумении…

Что же, слава имеет для него какой-то смысл? Ведь говорят, она — дым… врут? Но слава – действительно дым, чепуха, ведь ты же понимаешь, что ни одна душа не оценит всю глубину твоего творения!..

Так и не совсем так. Слава, известность — способ привлечь внимание к себе и своему пути, и миссии, и в юности мы полагаем, что обязаны сказать правду людям, что мы можем что-то изменить. Эта уверенность уйдет с годами. Но слава связана с пророком, который обещал бессмертье

…И живой
Я смерти отдал все, что дар земной.

Дар жаждет реализации, и в юном гении всегда есть какая-то высшая наивность, без которой он не сможет реализовать миссию; смысл жизни теперь в этом, и бытие в славе, памяти народной — единственный путь в вечность…

Дар – тоже тайна. Мы, пишущие, мыслящие, никогда не понимаем, откуда приходят эти образы, замыслы? – какой силой они возносят нас на выси сознанья и заставляют посвятить им жизнь?

И творец такого масштаба безошибочно читает тайные письмена, узнает свое призвание и чувствует необходимость отдавать… словно он просто передаточное звено: ему дано – чтобы он передал людям. Я уверен, что обычным людям никогда не понять этого…

Это все нелегко дается… В его душе страшные и разрушительные силы, и потому живет “без цели”, отрекшись от земного удела и судьбы.

Вот, кстати говоря, корень его фатализма. Это не игра со смертью, а равнодушие к земной судьбе. Уверенность в том, что истинная его судьба пролегает гораздо выше и глубже путей, где летит пуля…

Такой торжественный и спокойный стих создает явственное ощущение, что бессмертье тут, за углом… Сделайте десяток шагов, вдохните поглубже — и поплывете в потоке самой настоящей Вечности. Для него эти слова не красивые абстракции, тут читать надо глубоко и серьезно. Такая музыка у этих растяжных и торжественных строк…

 

Мы сегодня совершенно иначе смотрим на этот главный вопрос. Одиночество мыслящего человека стало нормой, экзистенциализм открыл нам глубины этого отчаяния и этого пути. Поэт отрекается от всего лишнего и строит твердыню вечную. Кто хоть раз отдался этому, почувствовал этот вкус на губах, никогда уже не станет пошлым, и обыденное земное, как только попадает в поле его зрения, тотчас рассыпается в прах, как то золото в чудесной сказке.

И у него рождаются такие формулы, которые не вымолвить и не понять смертному:

 

5.

Но для небесного могилы нет.

А попробуйте представить себе (это труднее всего, когда читаешь его стихи) — представить себе эту любовь. Ведь он любит ее уже там, в Вечности, хотя и вспоминает, и чертит в уме ее черты, как обычный смертный, однако мучит и холодит эта вечная страсть! Словно ты вступил в отношения с звездами…

С моим названьем станут повторять
Твое — зачем им мертвых разлучать?

Спокойная улыбка на лице… он говорит о любви после смерти. Дескать, пусть теперь мы разлучены и ты не любишь меня — это неважно, ох, как это все не важно, ведь наша любовь вечная, ну, пусть здесь, на земле ей нет места, что за проблема — у нас целая вечность… Как отличается по интонации от театральности и декларативности той же темы в сонетах Шекспира в переводе его могильщика Маршака. (“Увековечен ты в моей строке!” и т.д.)

Пушкин мудро понимает, что женщины не ценят вовсе наших страстей, эти холодные идеалы гораздо ниже нарисованных образов – в жизни нет идеалов, увы, — а тут другое: ты в моей любви и ты земная – это просто разные вещи, не подлежащие вовсе никакому сравнению.

 

Тема Вечности и бессмертия продолжается, мягко и удивительно убедительно звучат строки о человеке, чей век недолговечней цветка, и не в этой нескладной земной судьбе смысл нашей жизни. Наверное, ни один поэт не писал так убедительно — бессмертие. Тривиальные истины тут звучат так нежно и проникновенно, что невольно мысль снова и снова кружит над теми же вечными вопросами, и вдруг ты понимаешь, что думать и мучиться ими и значит — спасать душу…

Не много долголетней человек
Цветка…

Для меня много непонятного в этой глубокой душе – что совершенно естественно; я не могу понять, как, почему этот мальчик ставит главный вопрос нашей странной судьбы, каким образом он в свои лучезарные лета чувствует так глубоко и – главное – спокойно нашу обреченность.

К Вечности, правде, бессмертию надо относиться мудрее и спокойнее, без истеричных вопросов и судорог, понять ограниченность наших возможностей и безграничность такой поэзии, открывающей дорогу в Вечность. И эту Вечность он ощущает так же конкретно и ясно, как я – например, вижу вот эти ветки за окном…

…Пережить одна
Душа лишь колыбель свою должна.
Так я ее созданье.

У Ницше есть одна мысль, которая тут идеально подходит для иллюстрации: Ницше пишет в «Заратустре»:

Вы смотрите наверх, когда взыскуете высоты, а я смотрю вниз, ибо я возвысился.

— поэт смотрит на мир с высоты, и потому проекции его мысли непонятны людям, живущим внизу. Высота для него естественна и понятна, как место обитания.

Чтобы понимать такие вещи, надо возвыситься, отыскать в своей душе тайные выси, потенции преображения; эти строки нельзя читать как простое повествование; а мы, надо признать, поотвыкли от исповедей и привыкли поглощать бессмысленные писания в неимоверном количестве – что мешает разговорам с гениями.

 

Небольшое отступление, чтобы еще раз пояснить мысль. Я не считаю именно это стихотворение лучшим шедевром М. Ю., дело не в этом; строки его просты и декларативны, пафос уступает многим иным и пр., но я вдруг подумал, каким образом читать его сегодня в нашей школе или вузе…

Тут же вопросы, слова, которые вообще не волнуют наших учащихся – да они эти слова – вечность, идеал, прекрасное, могила, Космос – просто не поймут! – и тут именно дело в том, как он безыскусно говорит о самом важном, что вдруг поразило, остановило его!

Какой-то странный и волшебный миг причастия таинству, понимания Миссии.

 

7.

Миг

Он отдается во власть духовного мира, духовного начала, ощутив всю ничтожность обыденной жизни. Мечта о величии — совершенно нормальная человеческая мечта, и тут приходит на ум наше вечное заблуждение, когда говорим о героях, мечтавших о величии. Снисходительно судим юношеский пыл кн. Андрея и радуемся тому, что он “осознал ошибку”, лежа на поле Аустерлица; однако же там, на поле, наступила некая странная нирвана, и нет в ней ничего великого, и нет ничего странного или тем более прекрасного в отречении человека от мечты и мысли о семье в такие минуты…

И в идее Раскольникова нет ничего преступного, и зря наши учителя так дружно его навеки осудили. В самой “идее” восстать из ничтожества, прекратить бытие “твари дрожащей” нет ничего преступного, а только славное и великое. И этому надо учить детей (отделив, конечно, путь от средства). А обыватель отвергает в гении и герое главное — это небесное стремление, величие, богоподобие, а мы ведь и рождены на этот свет возвратить себе утерянные “образ и подобие”.

Поэт — духовен, толпа — окаменелость. Поэтому обычному человеку трудно понять религиозность такого мига, когда он сливается с природой, переходит из одного природного состояния в иное не как пасынок, а как родной сын ее, погруженный целиком в волшебный миг слияния…

Да, есть на этом свете моменты, которые один человек ну никак не сможет объяснить другому!..

 

8.

Мы сводим любовь к известному, облекаем ее в пошлые земные формы — иначе не справиться с пламенем, потому что чуем в ней иной мир и иную волю… в легкомыслии же обычно обвиняют поэтов – ну, в самом деле, столько увлечений…

На самом деле, видимо, все наоборот. Дон Жуан вовсе не легкомыслен – напротив, как указал Кьеркегор, «он ищет одну – а находит многих», идеала нет, и любовь гаснет, как вспышка под холодным ветром реальности.

Это женщины сводят таинство к понятному и простому, это им нужны клятвы и печати, в сущности, уверен, что каждая красивая женщина за свою жизнь убила с десяток настоящих страстей – часто даже и не помышляя об этом и не обратив внимания…

Поэту не дано забывать, с легкостью отрекаясь от одной — бежать к другой. Нежная и глубокая душа таит все свои муки. Она беспредельна.

Тут снова противоречие: просит забвения и тут же –

Хочу любить, — и небеса молю
О новых муках: но в груди моей
Всё жив печальный призрак прежних дней.

Любовь – пища души, как противоречие – пища поэзии. Эта молитва о любви похожа на вынужденную меру, он просто не может не переходить от одной к другой, его поиск вечен и – он понимает это – безнадежен.

Тут юный поэт открывает тайну этой печали, этой нежной грусти о прошедшем увлечении: это зов прошлого, где все уже устойчиво, но к которому нет возврата: вынужден идти вперед, к новым испытаниям, новым – смертельным – порывам.

И толпе их не понять, она мыслит однозначно, и снова тут намечен странный парадокс искания славы — у кого, у этой же толпы?…

Я холоден и горд; и даже злым
Толпе кажуся…

Тут он разъясняет свою обреченность тому одиночеству в толпе, коего он стал символом и самым ярким выражением; все дело в том, что на свете нет близкого человека, равного ему по высоте помыслов, брата по духу; он понимает, что люди не поймут его поэзии, его правды.

Замечу, что Пушкин о том же примерно говорит в своем «Памятнике», который был написан зрелым человеком в 36 лет… тут в 16 лет; при этом, если уж разбирать смысл этой строфы, сравнивать, так Пушкин указывает: не поймут высоты лиры, прославят за то, что «милость к падшим призывал», и пр.

Тут же другая мысль: вообще ничего не поймут, потому что они каменно равнодушны, им все равно, и глядя вокруг, я вдруг с потрясением понимаю: он увидел точно эту вечную правду, ухватил самую суть дела.

 

9.

Темна проходит туча в небесах,
И в ней таится пламень роковой…

Необъяснимое… Юности свойственна тяга к классификации, все мы это помним: все разложить по полочкам, соотнести, таким образом идет процесс познания; тут перед нами юноша иного рода, его влечет Необъяснимое, он понимает, что настоящих вещей объяснить нельзя.

Молния бьет по земле и уничтожает все живое. Таков и поэт, непостижимый и грозный для толпы — грозный, потому что в нем их суд… Его судьбу и его слово никто не может постичь – а значит, у него особая судьба.

Это судьба родная Вечности, земное для нее – лишь тень… И дальше мысль его ставит важный вопрос

Но кто меня любил, кто голос мой
Услышит и узнает? И с тоской
Я вижу, что любить, как я, порок,
И вижу, я слабей любить не мог.

Когда юноша в ранней поре своей жизни начинает подводить итоги «страстей», это выглядит смешно; «Вы еще не жили!» — хочется воскликнуть, цитируя уже иного пиита; тут это совершенно не смешно – тут все очень серьезно и верно.

Он уже видит, уже знает: они не способны любить, а потому и не способны услышать и постичь его голос, понять его поэзию – для его гениального сознания эта связь совершенно естественна и органична!

И далее:

Любить, как я, порок

Кажется несколько нелепым и неуместным, однако вдумайтесь в эти слова: в мире дольнем Поэт — порок, извращение, он и есть нелепость, потому что не может соответствовать пошлой гармонии их мелочных терзаний и притязаний; да-да, со своей огромной любовью, со своими огромными, живыми очами, он – порок!..

это гораздо глубже, чем кажется! – он и действует на людей не как возвышающая песнь, не как горний призыв, а именно как порок: возбуждает, привлекает, вызывает низменные страсти и пр. – удивительное, горькое и слишком раннее прозрение.

 

10.

Его миссия и в том, чтобы сохранить значения слов — главных слов. Настоящая любовь разрушает мир, это могучая страшная сила, которая налетает, как ураган, и бессмысленны попытки понять ее и представить как обычное земное чувство.

Мы утеряли значение великих слов. Это страшная беда цивилизации, которая все нивелирует: и слова, и ощущения, и чувства. Ну, как, в самом деле, отличить настоящее чувство от страстишки? Они счастливы, поскольку не верят в любовь, в Бога, в честь, и чем больше великих слов вычеркивают, тем счастливее эта чернь. И ненавидят того, кто напоминает им забытые слова.

Не верят в мире многие любви
И тем счастливы…

В самом деле, хороший рецепт для мещан: без высоты, без глубины, в узком пространстве пошлого сознания, так уютно и просто коптить небеса… Многие мыслители пытались разделить и классифицировать странное это человечество; тут наш юноша проводит резкую черту между теми, в ком есть эта великая, разрывающая сила – и всеми остальными.

Потому что эта любовь не просто любовь к женщине, условной Кате Сушковой, это любовь как космическая сила, метафизическая энергия, которая и лежит в основе настоящей веры, настоящего творчества, настоящей судьбы; и поэтому любить

Всем напряжением душевных сил

есть условие существования человека – того существования, которое через сто лет назовут экзистенцией.

 

11.

Звучат строки любви, она, как юная береза, тянется ввысь, она спасает, любовь не только разрушительная страсть, но и созидательная, преображающая сила. Она разбивает душу, как сосуд, чтобы зажечь ее вечным огнем.

Так лишь в разбитом сердце может страсть
Иметь неограниченную власть

В этих строках глубочайшая евангельская правда.

Кстати, многие задают и поныне глупые вопросы о том, как эти великие пророки относились к религии, верили ли они в Бога? — но такие вопросы (хотя по сути они есть свидетельство мыслящего читателя) наивны и поверхностны. Ну, почитайте, тут в каждой строке эта евангельская правда, это глубинное понимание завета!

Тут верят не умом, не интенцией – тут верят всем существом, тут человек в Боге, в нем настоящая святость возвышает душу – и наряду с этим все расщелины и пропасти, все гады и пороки земного ума, ни от чего не отрекается…

И вот вам воплощение евангельского завета: если не погубите душу свою во имя Мое, не спасетесь… и эта юная береза вырастает на «сумрачном граните» дольнего мира – символ поэта, который обречен погибнуть, оставив корни, свои творения, которые никакой вихрь не исторгнет.

 

12.

Бунт

Но такая душа становится все сильнее – снова по Евангелию – и чем более ее гнут, тем она мощнее.

Сильная душа осуждена на бунт как единственное средство разорвать цепи судьбы. В нашей классике это принципиально новый тип бунта — не бессильный бунт ничтожного Евгения, не безнадежный бунт Пугачева, но сознательный бунт сильной души, метафизический бунт титана. Мир, для нее, ложная ценность, карикатура, и она рушит мир и все его устои. Она выявляет правду и становится бедствием для укрывшихся в ямах человечков. Она стала для них — злом.

…Много зла
Она свершить готова, хоть могла
Составить счастье тысячи людей:
С такой душой ты бог или злодей…

Почему же зло? и что такое зло?

Умные, взрослые дяди, зрелые философы объяснили нам, что зло – это небытие, отсутствие; начиная с герра Шеллинга, они учили этому; герр Лейбниц написал:

Недостаток высшего стремления и есть то лишение, которое составляет зло…

Значит, «базис», основа, низкое, «лишение», отсутствие? – но тут злом становится Поэт!.. Вот и получается, что наш юноша снова оказывается глубже иных многих: у него тут страшноватая диалектика, согласно которой в этом мире пошлости добро обращается в зло, свет – в тьму, вера – в меч!

И снова, снова я вспоминаю слова из той же вести:

Не думайте, что пришел Я принести мир… не мир, но меч!

— ибо тут нет и быть не может незыблемых святынь.

Злом стал его Демон, и Печорина судьба заставляла падать “как топор, на головы осужденных”.

С такой душой ты бог или злодей

Но богом стать невозможно для человека, а потому ему остается стать злодеем, потому что, в глазах обывателей, злодей всякий, кто сохраняет цельность и последовательность и говорит нам правду о нас, да и не могут они оценить божественное — во всем исключительном видят только зло.

И с изумительной логикой мысль его направляется теперь – в пустыню.

 

13.

Как нравились всегда пустыни мне!

Этот взлет так прекрасен и гармоничен! Словно в последнем безнадежном порыве он находит, наконец, отдохновение от холодной толпы… Ровно идут строки, и кажется, они тоже парят над бескрайней пустыней…

Ярма не знает резвый здесь табун,
И кровожадный тешится летун
Под синевой, и облако степей
Свободней как-то мчится и светлей.

Последняя строка так печальна и нежна, это волшебный миг созерцания, в каждой детали, в каждой твари земной видит он частицу вечности, он иначе смотрит на них, чем обычный глаз.

Мысль о вечности поражает именно в пустыне. Жизнь поэта — тоже пустыня, это закономерно, ведь сам он отбрасывал с отвращением все лишнее, но в конце концов оказалось, что и весь этот пошлый мир мельтешащих тварей — лишний, и он роковым образом остается один в пустыне мира. Удивительна композиционно-смысловая убедительность этого вывода…

Судьба как опустошение.

А ощущение Вечности, Космоса влечет другое открытие:

…Каждый звук
Гармонии вселенной, каждый час
Страданья или радости — для нас
Становится понятен, и себе
Отчет мы можем дать в своей судьбе.

Формула самосознания. Чтобы был понятен каждый звук, вы должны нести в себе “гармонию вселенной”, овладеть пространством и временем. Поэт живет в вечности, пролетая данный миг, проживая его иначе, чем обычный человек: в этом миге для него столько содержания, столько связи и глубины! В каждом миге вся судьба — только так человек может осознать себя в мире и мир в себе.

Лермонтов — наш первый всемирный поэт, у которого в стихах звучит Космос. В них дышит Вселенная. Это не случайная нота, и у Бальмонта, и у Блока, и у Гумилева звучит эта самая русская нота — эта распахнутость вечному, духовная необъятность, жажда иного, таимый идеал — черты вечной русской души, в которые, увы, теперь не верят многие наши люди… иначе они с большим оптимизмом говорили бы о России.

Тут выражен важнейший философский тезис. Эта формула цельности сознания одна может разъяснить все его образы – и не только их. Позволю себе небольшое отступление, для более конкретного пояснения этой метафизики.

Основой любой общины является понимание. Это как раз то, чего нет, например, в современной России; а если нет понимания, не может быть никакого доверия, значит и никакой экономики или политики или вообще общества – ничего не строится без этой штуки; все распадается в хаос…

Тут он пишет, что только при условии постижения «гармонии Вселенной», только при условии развития сознания, возвышения над данностью, над физической реальностью, «каждый звук… становится понятен…» — вот вам и рецепт «гражданского общества», о котором тут теперь все говорят столько слов: не будет никакого общества, никаких нормальных граждан, ничего не будет на этой земле, пока не возвысится сознание до общих понятий, пока не обретет нужный масштаб, пока не постигнет понятие этой великой гармонии – так и будут исходить в мелочных склоках до скончания века…

Они и поныне не могут дать отчет в своей судьбе, потому как и прошлое, и настоящее, и будущее одинаково сокрыто от пошлого ума.

 

14.

Горы…

Тут он в своей стихии, здесь совершается истинное чудо единства человека и природы, потому что некой таинственной силой они должны соединиться, и только такой синтез дает великую лирику.

Горы – символ высоты, и того великого духовного порыва, тайного влечения, которыми он живет…

Но дело не только в этом. Есть состояние души, когда она пьет Вечность. И если бы меня спросили о смысле искусства, то смысл его в том, чтобы приблизиться к красоте и вечности, бессмертие не миф и не глупость, а истинный смысл любого творчества. Так это понимали люди со времен Платона, который определил в своем “Пире” бессмертие как “творение в красоте”. Кто этого не знает, тот употребляет слова “великая поэзия” просто так, без всякого конкретного смысла.

Великая лирика – это преодоление тлена, это жизнь в красоте, это вино бессмертия.

И прошлое, и настоящее – вся жизнь человека, по сути дела, тлен и путь к тлену; в ней нет никакого высшего смысла – его дает искусство: именно эта животворная сила духа оживляет «скелеты» и создает образ цельного бытия, и это единственная защита против зла и пошлости мира.

Кто близ небес, тот не сражен земным

Земная жизнь все нивелирует, принижает, всех нас обращает в стадо, массу – тут нет чьей-то злой воли (хотя и это бывает), просто это ее суть, ее животная, природная плоская суть – и другой сути в ней нет.

В нем звучит великий порыв духа. Это не мечта о величии – это простые слова того, кто его обрел – и снова образ Ницше вполне уместен.

 

15.

Картинка пустынной степи — словно предсказание его собственных скитаний и изгнаний… Это и есть дольний мир, в котором нет смысла и нет настоящей жизни.

Так жизнь скучна, когда боренья нет!

Но смысл этой знаменитой максимы не в том, что он “ищет бури”, а в том, что человек, смертный человек, хлебнувший бессмертия, испытавший такие миги, не может уже жить земным.

Я каждый день
Бессмертным сделать бы желал…

И эта борьба за бессмертие не сказка, для него, а истинное содержание жизни, и ничто, кроме этого, неинтересно такой душе; кажется, тут уже высоты, на которых трудно дышать обычному человеку…

Может быть, это предчувствие раннего ухода, и он спешит написать, выбить в стихе впечатление, осознать его, увековечить… (“Мне жизнь все как-то коротка…”) — неизбывная черта гения: активность, действие, постоянная работа ума и души.

Однако они отличны от пустого кипения и мельтешения черни; тут деятельность как творчество, работа как modus vivendi, без нее можно погибнуть…

 

16.

Гениальный ум отличается от обычного, видимо, страшной скоростью, синтезом, суммой противоречий, он действительно “кипит” — он презирает жизнь и жаждет ее — ну, как совместить такое? — однако раз и навсегда жизнь осознана как противоречие. И правит иная логика.

И всё боюсь, что не успею я
Свершить чего-то! — жажда бытия
Во мне сильней страданий роковых,
Хотя я презираю жизнь других.

Тут и пророчество собственной судьбы: действительно, не успел…

Жажда бытия – формула его существования, это вечный «нищий духом», в вечной жажде взывающий к Творцу, а вы спрашивали о его вере… обычный человек пытается как-то устроиться в данности, принимает условия жизни и пр. – тут вечная жажда иного, высшего удела.

Для меня лично, это и есть определение настоящего человека; но такому человеку в мире непросто, и я вижу, что последняя строка вызывает вопрос, не так ли?

Презрение – сильное слово.

В русском языке есть два слова, которые находятся в странной внутренней связи, хотя выглядят как антонимы: презрение и призрение; они действительно не только из одного корня, но и близки по значению: ведь приставка «пре» — как мы знаем — означает максимум, полноту действия, превосходную степень, «при» — неполнота.

Значит, в моем призрении я как бы не вижу всей картины, намеренно, что ли, закрываю глаза на реальное состояние человека и помогаю ему; а вот презрение – это жизнь с широко открытыми глазами; ибо, если так открыть их на цветущее человечество, иного никакого чувства испытать невозможно.

Презираю жизнь других.

Слишком сильно и откровенно выражено, так ведь тут у нас поэтическая исповедь, так что тут ничто не может быть слишком откровенно… А с другой стороны, по указанной семантике, не могу не видеть, а раз вижу – презираю; в этом презрении мне видится более призыва, чем самого презрения в нашем бытовом смысле.

Ну как, в самом деле, вы можете вести столь убогую жизнь!..

 

17.

Важнейшая строфа. Он описывает редкое состояние:

Есть время — леденеет быстрый ум,
Есть сумерки души, когда предмет
Желаний мрачен; усыпленье дум;
Меж радостью и горем полусвет…

Как странно… Если ум “быстрый”, значит стремителен и горяч, или “кипит” (как указано выше) — а не “леденеет”? Но это состояние, которое не каждому дано: тут человек доходит, наконец, до предела познания, он наедине с душой, он отверг мир, он прошел пустыни и одиночество, и теперь видит ограниченность души, ее несовершенство, и он проходит ее и уже в мире ином

Находишь корень мук в себе самом,
И небо обвинить нельзя ни в чем.

Важнейший миг! Мы ведь интуитивно, подспудно во всем видим судьбу, Бога, обвиняем случай, людей — мы выгораживаем себя, потому что постоянно лжем себе, такова уж наша грешная и лживая природа; но тут человек оказался наедине с душой и понял ее цену, понял цену себе и раскаялся, и взрыдал о своей низости и ограниченности, как плакал его мцыри, увидевший стены монастыря и осознавший свою вечную обреченность…

В этих двух строках — высочайшая искренность его исповеди, гениальное прозрение в наше исконное знание — о себе, своей душе, своей личности… и, конечно же, такое нельзя было взять да и написать в первых строфах — он остается гением композиции… подвел через горы — сквозь пустыни, степи к этому мигу раскаянья, мигу чистой муки творца.

Перечитываю снова…

Меж радостью и горем полусвет;
Душа сама собою стеснена…

В сущности, что такое «понять поэта»? – или «понять творчество»?

Надо для этого понять то состояние, которое он испытывает; иначе, это будет все равно недопонимание или понимание на уровне «общей идеи», вот и носимся с этим «одиночеством», в котором, для нас, нет никакого смысла, кроме совершенно уничижительного…

Все книги о гениях, которые я читал, представляют их как несчастных подонков, странных фанатиков, а то и просто порочных зверей; добродушные авторы-обыватели типа А. Моруа, конечно, ни черта не способны – да и не старались – понять в великой душе.

А эта душа на наших глазах осознает, чувствует саму себя как огромную бездну, которая стесняет, мучит, убивает! – вот настоящее творчество, и понять его значит ощутить громадность этих бездн и неизмеримость этой горной высоты.

 

18.

Ты ощущаешь себя — и одновременно познал – значит, прошел себя, странное лунатическое состояние… Это одно из редких в поэзии свидетельств высших душевных состояний. От неясного душевного брожения поэт восходит к чисто духовному творчеству, которое не воплощается в обычной форме.

Находишь корень мук в себе самом — ты ощущаешь в себе гигантские возможности, которые ты, смертный человек, просто не в силах реализовать. Эти потенции бесконечны, ты творишь себя и свою судьбу, однако не в силах изменить ничего… Потому что нет права, потому что в тебе есть это зло, в тебе встретились ангел и демон, отсюда все мучения, двойственность — вот наша природа, никак мы не в силах раскрыть эту тайну…

В чем же тайна?

Лишь в человеке встретиться могло
Священное с порочным

И снова: обычный человек не ощущает тут ничего особенного по той простой причине, что ни священного, ни порочного не ощущает в себе – игнорирует, проходит мимо, это и есть формула поверхностности: ничему не придавать значения, великий апофигизм сознания.

(Я уж не стану особенно приводить примеры… тут и так все ясно: откуда и почему, и где рождается совершенная неспособность к творчеству, полная апатия и застой.)

А он ощущает эти силы в самом себе – страшно, необъяснимо и роково; тут еще есть искренность почти детская (я могу объяснить многое, но никак не могу понять, каким образом мудрец и ребенок тут существуют в одном), что и помогло сказать главное просто и ясно.

 

19.

Волна

Верно, надежды – как волны.

Страшно ощутить себя волной, которой нет иного исхода, как разбиться о скалу — ужасная мысль в человеческом уме! — потому что он ощущает себя более чем волной, в нем кипят сотни чувств и ощущений, но все это богатство, он чувствует, останется втуне. Однако тут скрыта глубокая и сокровенная его мысль…

Мучительный, мыслящий человек — единственный в мире исследователь этой таинственной духовной стези. Он видит судьбу и знает свой финал. Он уникален — и одновременно так сходен с простейшими природными явлениями — деревом или волной, которая так же безысходно несется вдаль, чтобы разбиться о скалу.

Знание о мире, опыт и страдание награждают нас странным беспокойством, потому что в этой ситуации поэт знает свой жребий, понимает, что обречен — по какой-то таинственной связи естественных феноменов, — разбита волна, гибнет дерево, гибнет поэт — но почему?

Потому что он часть великой и таинственной стихии, и даже космической Силы, и не за ним этот выбор.

 

20.

Тут потрясающее пророчество, некоторая экзальтация… Впрочем, что я знаю о таких пророчествах и состояниях, когда они приходят?.. Но это вот что такое?..

Все проклянут и память обо мне.

Почему так?

Потому что обыватели страшатся только одного — именно, напоминания об этой двойственности, не любят таких метаний и вопросов. Право, странно иногда говорить о его лирике в классе… О любом другом авторе — только не о нем! Потому что никто так не приобщен к Вечности и так не презирает здешнее, а среди сидящего пред тобой класса, по самой простой статистике, 99% — мещане… И настороженно они слушают эти стихи. От них дышит враждебным.

 

21.

Одна будет хранить память, поймет… кто она? Праздный вопрос. Во-первых, в мире есть понимание. Без этой мысли я лично не мог бы жить; я не знаю, кто и как меня поймет – но это должно быть, иначе жизнь вообще теряет смысл: нужны эти тонкие нити, часто незримые нити между нами…

Возлюбленные поэтов… равнодушные, холодные, отверженные; потому что поэты любят не конкретных земных женщин, они ваяют идеал, и тут происходит Пигмалион наоборот: тот оживлял опус, а эти превращают живых в идеалы, в гармоничные поющие опусы.

Но что же делать женщине, которая не желает стать статуей – ужасная картина, признаться, — вот он пишет главное определение:

…Созданье есть одно,
Способное любить

И в этих двух словах вся штука; женственность обращается в чистый соблазн, вот что мы видим сегодня, а способность любить – тайный дар женщины, единственное, что она реально может дать поэту.

 

22.

«Кровавая могила» и пр. могли бы показаться юношеской гиперболой, если б не кровавая реальность; и снова эта его мечта о могиле – странное словосочетание!.. Будто он и не мыслит нормальной своей жизни среди людей; а жизнь, настоящая судьба начнется после смерти, когда этот странник (недаром он странник) явится на могилу и вздохнет – и поймет…, ну собственно, то самое, чем мы тут сейчас и занимаемся.

И печаль
Его встревожит, он посмотрит вдаль…

 

Вот что будет – и вот что нужно…

Настоящее восприятие искусства теперь очень редко, да впрочем, как мы видим, оно и всегда было редким даром и поэт на него вовсе не рассчитывает; такое восприятие требует глубины и масштаба сознания, живой души, в которой рождаются настоящие чувства и состояния.

Эта печаль – признак живой души, ищущего ума, той самой жажды, которая не дает равнодушию мертвить душу; странник смотрит в даль, как бы снова задавая те же великие вопросы, неразрешимые, но неизменные, и видит те же символы лермонтовской поэзии – парус, бегущие облака.

Это вечная песнь о одиночестве человека в холодном мире, вечный вопрос о смысле нашей странной судьбы.

*

И все же, какая странная мечта: могильный курган!

Удивительный, пронзительный образ… словно нет на свете никакой – совершенно никакой — надежды на понимание, сочувствие, и только мечты имели цену.

Сладость есть
Во всем, что не сбылось…

Но можно возразить ему: как же так, было же потом и сочувствие, и реальная шумная слава, и романы, и любовь, и война… Дам вам один совет: никогда не возражайте этому человеку, он всегда прав.

И в 25 лет он мыслил так же и с той же ясностью и безжалостной логикой обличал этот пустой «свет» и собственные иллюзии, а в предсмертных великих строфах увековечил ту же мечту о кургане и своем волшебном смертном сне наяву…

В этом мире нет для поэта ни поприща, ни друга. Это грустно, но это правда; он научил нас говорить горькую правду, без которой немыслима настоящая живая русская душа.

Он строит могильный курган… «Выхожу один я на дорогу…», «Завещание» (написано через несколько дней) и несколько других образов того же рода… они словно знали, что не могут быть поняты и приняты при жизни; вся русская литература сегодня – какой-то курган…

 

Какие великие стихи… И написаны ребенком, ведь в конце эта “могила без креста” так проста и наивна! И не знаешь, что подумать. Но так и должно быть в том мире, где нет времени — и нет возраста, есть только правда Духа. Да и мысль его.

Свободна, как игра детей…

Тут пространства от отроческих наитий до самых последних тайн Духа, ужасной смерти “без креста”, победы человека над слепым Роком… И хочется читать дальше, понять… А понимаешь только то, что всякому пониманию и соитию положены границы.

Гений уходит в туманную дымку Вечности и уносит последние тайны – тайны своего душевного здоровья, и вечной веселости, и неизбывной энергии, и этого блеска в очах среди пустыни мира и тоски степей.

И мой курган! — любимые мечты
Мои подобны этим. Сладость есть
Во всем, что не сбылось, — есть красоты
В таких картинах; только перенесть
Их на бумагу трудно: мысль сильна,
Когда размером слов не стеснена,
Когда свободна, как игра детей,
Как арфы звук в молчании ночей!

В.Б. Левитов
4 марта 2018
Оглавление