ГлавнаяРоссияГлас ХерувимаПервое погружение

Первое погружение

ПАРУС

Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?..

Играют волны — ветер свищет,
И мачта гнется и скрипит…
Увы, — он счастия не ищет
И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой…
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
1832

1

человеку 17 лет

о чем думает человек в этом возрасте? – ну, разумеется, странствует, мечтает, пишет живые картины; он пишет нелепое стихотворение – бывает… ну в самом деле, зачем этот восклицательный знак? — ну парус, ну и что? – совершенно непонятно, как очутился наш парус «в стране далекой» — какой стране? – о чем тут вообще речь?..

как связано счастье с бурей во второй строфе? – никак; почему шторм во второй строфе вдруг сменяется лазурью и покоем в третьей? – дайте мне нормальный пейзаж, «фон действия»

и, наконец, шедевр абсурда: почему он стремится к буре, имея в виду покой? – то есть он реально, целенаправленно жаждет именно покоя и пускается в это бурное предприятие… не говоря уже о том, что никакой нормальный моряк не пожелает встретить бурю

на человека обычного стихотворение производит впечатление детской зарисовки (именно так его и рассматривали совковые критики), а при серьезном чтении возникают вопросы

учитывая то, что этот поэт вообще не делал ошибок, такое стихотворение просто не могло выйти из-под его пера!.. но это действительно написано им

 

первая строфа – вступление, и в ней не может быть ничего серьезного… ну впрочем, тут есть география

Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом!..

знак интересный, ведь он придает пафос всей ситуации, такой ординарной; тем не менее, хотя одинокий парус в море – явление обычное, если у вас тут не регата, — сами последующие вопросы без ответов раскрывают перспективу без пределов

парусу нашему нужен не какой-то берег или страна, у него нет цели, он ничего не ищет; ему нужно именно море, и тут этот туман символизирует неизведанное, terra incognita, причем эта земля – та самая твердь, которую и невозможно познать до конца

стремление к беспредельности, к непостижимому – свойство русского философского сознания, которое выросло среди этих бесконечных равнин и не в силах их объять; тут метафизика не какая-то дальняя мета – это воздух, которым мы дышим

так что одиноким он стал – одиноким и умрет

однако это не бытовое одиночество, а настоящая метафизика: он никого не жаждет встретить на бескрайних просторах, а лишь пройти свой путь бурь и испытаний, прожить жизнь вполне

 

тут есть еще один аспект, помельче — может, в этой последней строке: в краю родном… тема России и тема эмиграции: все бегут из страны, и у мыслящего человека это массовое бегство не может не вызвать вопросов

понятно, что не ценят интеллект, ничего невозможно сделать и пр., но все же это невиданный феномен! — я начинаю понимать смысл восклицательного знака: он все же еще тут, он все же еще борется, чтобы остаться?.. потому что это и есть высший подвиг, подвижничество!..

Что ищет он в стране далекой?

— это проблема: там ведь нечего искать, и в интонации строки он это заявляет совершенно ясно; дальше идет развитие темы

Увы, — он счастия не ищет
И не от счастия бежит!

это не бытовая история, тут метафизический бунт, при этом последняя строка меня лично напрягает: а зачем мне бежать от счастья?

да потому что это мещанское счастье, княжна Мери и пр. в этом роде, тут ведь нет настоящего образа счастья, ничего настоящего, одни суррогаты и копии, так что он бежит от чего? – это не описано, потому придется домысливать самому: от всей этой пошлости, от привычной лени, от… да нет, тут что-то совершенно другое – об этом говорит третья строфа

дело в том что все это вообще не имеет отношения к России

 

человек, который «счастия не ищет», вызывает тут вечное подозрение, у него нет шансов преуспеть или завоевать чье-то доверие

русские могут все принять: и воровство на миллиарды, и коррупцию в кошмарном масштабе, и страшный разрыв между богатыми и бедными, немыслимый даже в Африке (там нет таких богатых), и жуткую войну, и рост цен… короче, все нам нипочем

однако человек, который живет иначе, у которого совершенно другие ценности – будоражит и возмущает всех; потому что тут речь не о каких-то трагических обстоятельствах, не о каком-то более или менее абстрактном зле – тут речь о нормальной нашей жизни, о том, в чем мы на все сто уверены – а напрасно…

подвергается сомнению сам принцип жизни!.. на чем стоим

а стоим, разумеется, на счастье – Чехов исчерпывающе раскрыл тему в одноименном рассказе, только мало кто его читал, увы; все описанное в этом стихотворении совершенно выходит из привычного круга понятий

 

эта резкая смена погоды кажется ляпом; в самом деле, где пейзаж, устойчивый и постоянный фон? – его нет и быть не может, потому что это программа, а не зарисовка

для поэта, в этом мире нет цели, так что по сути ему совершенно безразлично, ветер свищет или солнце греет макушку, и многое иное под солнцем, что вас радует или огорчает, что вы обсуждаете с таким пылом — ему совершенно безразлично

все настоящие цели вне мира сего; а мир сей порождает лишь одно стремление прочь отсюда, вон, и поэтому если тут солнце да лазурь – дайте мне бурю! – это существование в ином ритме, в иной реальности, намеренное отвращение, именно: отвращение как программа

это стихотворение тоже производит впечатление программы; и слишком много времени, слишком много бесплодных лет проходит в жизни обычного человека, пока он начинает осознавать эту единственно возможную программу жизни

 

я пересматриваю теорию текста; я понимаю, это хорошая мысль – о том, что каждая картина или здание, поэма или роман, статья или соната – это прежде всего текст

однако это не совсем верная мысль, т.е. она обобщает явления там, где их можно разграничить; суть в том, что есть тексты и есть знаки: первые более просты, хотя и могут обладать усложненной структурой; вторые несут новые смыслы, обладают мощным подтекстом, и там не стоит задачи оформления цельности

они живут по своим законам, и, подходя к знаковой живописи или поэзии с мерками текста, с привычным критерием связности и цельности, вы просто не сможете понять такой опус; знаковый текст просто отворяет дверь в Неведомое, в мир кричащих противоречий и безмерных величин, в мир правды

 

2

последняя строфа повергает в шок

романтик существует в нормальном довольстве, в приличных материальных условиях, нет проблем; и, тем не менее, он поднимает этот страшный бунт – так что это чисто метафизический бунт Человека против Судьбы

вопрос, конечно, очевидный: зачем он просит бури, если стремится к покою – а в русской фразировке, это именно так: мы понимаем его исконное, основное стремление к покою, и, при этом, он «просит бури»!

можно понять просто: он ошибается — но это не так; ключ – слово мятежный: этот бунт не во имя выгоды или счастья, однако человек должен прожить жизнь, пройти круги ада на пути к этому великому покою Бытия

 

что это за покой?.. — и вообще, возможен ли он для нашего паруса (поэта)?

первый ответ: конечно, нет, никогда! – суть поэтической жизни, этой трагической судьбы именно в бурях, в страстях, в этой вечной погоне за идеалом! – только он-то сам смотрит на это несколько иначе…

то есть, вам нужны его метания и страсти, трагедия и гибель, но… конечно же, ему нужно нечто иное! – и тут я понимаю глубинный смысл этого понятия, этого символа: покой может быть совершенно разным

есть обывательский покой, который довольно легко достижим – тут, в своей норе, в привычном окружении и вне большой жизни – а есть высший покой гармонического сознания, когда все бури и драмы, все страсти и идеи слились в гармонии Сущего, немыслимая, великая мета!..

так что все дело в том, что цели у нас совершенно различные, и невозможно свести все богатство бытия к единой теории или модели – и слава Богу

 

счастия не ищет… трагический человек; многие его стихи совершенно невыносимы, с точки зрения обыденного сознания, да и сам признается: «Безумен я! Вы правы, правы!..» — и действительно, кто взыскал бессмертия, тому это земное счастье претит

трагическое мироощущение – это когда человек попадает в неразрешимую ситуацию, когда в его сознании происходит смертельный конфликт, который убивает его; однако сама философия трагедии глубже, потому что он сам ищет этого состояния (счастия не ищет – ищет трагедии, катастрофы)

зачем?..

а потому что в нем действуют силы высшие, которые толкают его посягнуть на высшее поприще, на воплощение; ведь что такое мещанское сознание? – это ведь тоже человек, у него есть руки и ноги, и даже голова есть, только это человек всего лишь на 1 %…

потому что он не желает реализовать свои возможности, пробудить, развить, дать волю этим могучим силам; он не слышит эти мощные зовы и никогда не возжаждет бури

 

как это все разъяснить? – почти невозможно…

в вашем сознании все завершается, иначе вы жить не сможете; все заканчивается и оформляется тут, на пяти метрах комнаты – отношения, мысли, дела, расчеты – и у меня, например, «пустыня внемлет Богу», и на меньшее я не согласен – или вот, море вокруг и ни берега, ни огней – жуть

я живу не в комнате и не в конторе, а во Вселенной, и кто знает, возможно, так и должен жить нормальный человек, однако вот, так случилось, что он ослаб и предпочел ближнее дальнему…

и поэтому для меня все здешнее не имеет вообще никакого значения, оно истинно ничтожно в сравнении с той картиной, которая открыта моему сознанию, и которой я никогда не смогу передать вам

в «Демоне» он попробовал это сделать, так чуть не загрызли – причем самые духовные и светлые, именно апостолы и налетели всей сворой; потому что они оказались апостолами мира сего и лишь на словах бороздили небесные хляби… так что невозможно это разъяснить лучше, чем сделал он сам

*

Я жить хочу! хочу печали
Любви и счастию назло;
Они мой ум избаловали
И слишком сгладили чело.
Пора, пора насмешкам света
Прогнать спокойствия туман;
Что без страданий жизнь поэта?
И что без бури океан?
Он хочет жить ценою муки,
Ценой томительных забот.
Он покупает неба звуки,
Он даром славы не берет.

познание мира, выход за пределы своего мирка — именно поэтому нужна «страна далекая» — или вот этот океан; все здесь, все, что меня привычно окружает, гасит мои стремления; на бесконечной равнине они вообще не приветствуются, тут царит вековая апатия

стремление прочь отсюда не есть отвержение Родины, чего и сегодня многие не понимают: я должен преодолеть привычные и давние пороки, лень, скуку, безделье, и вообще невозможно развивать свою страну в замкнутом пространстве лишь своего, пусть и пространного, мира

и поэтому именно парус становится ключевым символом порыва (у Высоцкого: «порвали парус!»); и отсюда возникает прочная связь 2й и 3й строф: это понятие счастья

пейзаж, лазурь и солнце, в общем, и символизирует это благолепие мещанского «счастья», которому поэт предпочитает бурю, однако это бури и испытания во имя покоя; тут, в краю родном, он не видит поприща, его силы не находят настоящего применения

он предчувствует настоящий покой как сумму состояний сознания, т.е. это максимальная сумма опыта впечатлений, драм, конфликтов, сумма жизни, а не успокоение без жизни

и остается последний вопрос, который и задан в двух последних строках стихотворения: есть ли в бурях этот покой?

для ответа на этот вопрос мы читаем сочинения православных подвижников

 

3

они рисуют портрет добровольного изгнанника от мира

во-первых, стоит задуматься о том, что мыслящий человек всегда изгнанник, сегодня особенно; это совершенно естественное его положение, ведь стоит лишь задуматься о современной жизни, сразу понимаешь, как нелепо, бессмысленно, неинтересно живут люди вокруг, как далеки они от Бога и реальных ценностей, как пуста их жизнь, сколько вокруг тоски, отчаяния, небытия

лишь понял это – и тотчас стал лишним человеком – наши классики раскрыли эту тему исчерпывающе, — и потому всякий мыслящий – в чем-то изгнанник, и вопрос только в том, как мы воспринимаем это понятие и эту роль

например, вопрос о социуме: в прошлые нелепые десятилетия нам навязывали социум, как дом родной, все вопросы трактовались исключительно социально; теперь оказалось, что личный мир человека, дом индивидуального сознания опустошены, изгнанничество становится трагедией вместо того, чтобы стать строительством духовного существа

однако уместно задать вопрос, а есть ли смысл в этом социуме – в этом или ином, дело не в «пороках нашего общества», — есть ли у него ясные цели, осознает ли их общество? чего оно достигло? и, задавая эти вопросы без ответов, мы стали критиками социума, мы кричим, отвергаем, судим, и сразу явились десятки нелепых партий, каждый рвется удовлетворить свои мелочные амбиции, не понимая того, что его требования к социуму завышены:

общество, государство, власть – они просто не могут удовлетворить этих амбиций, и даже не потому что так плохи — просто, это не их дело, просто наш человек привык возлагать на них все свои желания и надежды

стать изгнанником, осознать себя как изгнанника – важнейший момент современной эволюции русского сознания; обрести личный мир, мир индивидуального миропонимания, стать духовной особью, личностью, которая вовсе не мыслит себя «частицей общества», — это действительно актуальная и очень сложная историческая задача

духовный путь связан в первую очередь с личным усилием человека

«Царство небесное силою берется» — и это усилие человек прилагает сам, никто не заменит его в этом

свобода от мира важна и потому, что открывает нам путь к истинной свободе; мы помним о рабстве у мира и рвемся из него всеми силами прозревшей души, тут есть еще и важный момент естественной духовной эволюции человека, который в детстве и юности поневоле привязан к миру, и возвращение в мир, новое обращение к этой низкой среде чревато окончательным падением…

нет, всякая мирская связь или явление, чувство или дело для нас ничтожны, и как бабочка стремится сбросить кокон по весне, чтобы возродиться в новом блистании, так и душа уже никак не может удовлетвориться ветхим обликом; мертвое страшит ее и гонит прочь – она начала свой великий путь ввысь, к Богу

 

избрание – таинство, и никому не дано его понять… Моисей — избран Богом, остальные ждут внизу… «Мало избранных», — говорит Иисус. Св. Макарий Египетский пишет о духовном даровании в «Новых духовных беседах» /7/:

Христианин, найдя в себе духовное дарование и радуясь утешению небесной благодати, пусть надежно таит в себе духовное утешение или знание небесных таинств.

иначе, он будет «начисто разорён», погибнет

итак, мы все сыновья Господа, Он любит нас, однако мы не только не равны перед Богом в смысле постижения таинств, но эти дары не следует выставлять перед людьми; они, суть, дары тайные

дар обрекает на изгнание, на добровольное странничество

по определению, любой дар выводит человека из толпы, обращает в избранного, налагает ответственность: теперь он должен жизнь посвятить этому дару; и сам он посвящён Богу как носитель Его дара, и «с жаждой должен христианин стараться о лучших и больших духовных дарах»

вся жизнь теперь посвящена и определяется Даром, это хорошо знают художники

такие люди, читаем далее,

Омыты Духом от тёмных страстей, всегда восхищены небесными духовными таинствами и увлечены разнообразием Божьей красоты, в величайшей жажде ища всё лучшего и прекраснейшего. /7.5/

но могут ли они передать это другим? сомнительно… у толпы, как известно, самое превратное понимание и даров, и урона, добра и зла; а восхищенному небесным таинством все теперь — дар, и сама скорбь, труды, испытания полны блаженства; вот глава из Исаака Сирина /68/:

Имеющие в себе живущего Господа посему самому не желают быть в покое и освободиться от скорби, хотя по временам и дается им таинственно утешение в духовном…

темно! тут чувства, упования и награды, непонятные для обычного мирского человека; они желают скорбей, хотят постоянно ощущать Господа в себе, они торжествующе страдают! это не мазохизм — даже мысль такая нелепа, — но само страдание не причиняет им тупой боли, не вселяет безысходность, а тогда это уже и не страдание…

да еще им дается некое «тайное утешение», которое чисто духовно, и передать его на словах не может даже такой великий мастер духовного слова

более того, чем далее читаешь, тем более понимаешь, что дар развивается в борении: святые нуждались в борении, в брани, чтобы пробудить в сердце особое духовное дерзновение:

70. По любви, какую святые показывали к Богу, страдая за имя Его, сердце их приобретает дерзновение взирать на Него непокровенным лицом и просить Его с упованием.

велика сила дерзновенной молитвы; потому попускает Бог, чтобы святые искушаемы были всякою печалию, а также опытно изведали помощь Его…

 

опыт — вот что не возьмешь просто так, чего и сам Бог не может /не хочет/ вложить в ум человека; только путем испытаний, терпения, дерзновения подвижник приближается к реализации дара в полной мере

он вступает с Богом в особые отношения, они все конкретнее и явственнее, и Бог любит их дерзновение — в нем нет уже ни капли мирской гордыни и непокорности, более того, тут видится уже некая постоянная забота Бога о Своих детях…

вдумайтесь: совершенно иные чувства! совершенно неизвестные мирянам состояния

такой человек приходит в «духовный возраст» и всё более осознаёт и использует свой дар, и тут уместно напомнить слово Христа поразительное и тайное — теперь вполне для нас явное: «Кому дано — прибавится…»

и, разумеется, у прочих «отнимется и то, что было дано», т.е. те малые дары, таланты, которые есть у каждого из нас, вне духовного света гаснут и превращаются в пыль под ногами

слова Христа, разумеется, занимают нас особо — просто, каждое Слово Его так весомо и глубоко, что мимоходом о них не говорят, но тут, в виде исключения: гл. 11.29 Евангелия от Матфея:

Возьмите иго Моё на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдёте покой душам вашим.

это формула духовной жизни

иго — это огромная тяжесть, и это иго его — дар Святого Духа, который Он оставил в мире; имеющий же этот дар, кроток и смирен: ни отречься, ни пойти иным путём ему даже в голову не придёт: он обречён Дару, посвящен Богу

на всяком другом пути его ждут только разочарования и грех

и душевный покой возможен только по претворении Дара, реализации духовной задачи; вся жизнь такого человека наполнена смыслом и светом

мы находим тут прямую параллель с Лермонтовым и его небольшим стихотворением…

Макарий далее пишет в гл. 14й:

Кто не рождён свыше, тот не может сказать и духовное слово, потому что не имеет живого духа, который внушил бы ему небесное…

можно предположить, что рожденный свыше сам избирает свой путь, и часто ум его не ведает всей истины этого избранничества – просто гонит от данного «в страну далекую», прочь от привычного бесплодного окружения, и человек становится парусом в дали голубой

тут парус – символ первоначального порыва, еще до конца не осознанного, но настоящего творческого движения сознания к свету, к Богу; воплощая все противоречия человеческой натуры в ее бунте против миропорядка, такая душа трудно идет к Богу – слишком многое ей придется преодолеть

и постепенно парус – символ бегства, движения, влекущей силы духа – превратится в мятущегося демона, осознающего греховность и тяжесть земной души, и с каждым мгновением этой трудной жизни все яснее он будет осознавать свою долю

но все это еще предстоит ему

 

4

для меня, это символ бегства; это главное: он понимает, что ничему нельзя научить людей, ничего нельзя им дать; они не понимают его порыва; да, собственно, и дать пока нечего: все это надо еще накопить, понять, осознать в тяжелом путешествии по неверным волнам жизни

человек рождается не для того чтобы кого-то учить, а для того чтобы понять, осознать; а наша жизнь такова, что мы сразу начинаем передавать то ничтожное знание, которое удалось усвоить; получается странное общество недоучек

нет того мощного стремления, которое непрерывно и составляет пафос и содержание всей жизни мыслящего субъекта – нет паруса; в нас очень слабы эти стремления, потому что слишком много комфорта, слишком многое доставляется на блюдечке…

и чем меньше воли в самом человеке, тем более яркие образы воли ему представляет ТВ, кино, однако это все фикции, суррогаты; ими питается душа, лишенная настоящей духовной силы; а живой душе достаточно одного этого паруса…

 

Увы, он счастия не ищет…

поэт об этом сожалеет, потому что искание этого самого счастия было бы проще и приятнее; однако он пишет стихотворение в нежном возрасте, когда все существо человека направлено на искание радости, на мечты о счастье, и – отвергает его

само это двустишие примечательно: счастье поэт рассматривает как некий стандартный человеческий удел, словно вокруг него действительно суетятся люди лишь вокруг этого самого счастья, которого тут навалом: одни бегут к нему – другие бегут от него, от усталости радостей земных

в России тех лет, в общем, в такой картине не было ничего фантастического: дворянство именно так и жило, переходя от одного излишества к другому, – и далее с известным финалом, все по «Думе»: пресыщение, бесплодие, бессмысленная жизнь, которую уже не вытягивает никакое «счастье»

круг этой жизни был ясно обозначен и вырваться из него было довольно сложно; возникает образ некого навязанного счастья; вообще говоря, мы редко задумываемся о данной категории, потому что она из тех, которые человек воспринимает автоматически, привычно

это стремление юности, которая воспринимает жизнь просто и мечтает о простом счастье любви, ну или о нежданных деньгах и независимости, которую вряд ли знает на что употребить с толком; я не думаю, что это хорошо, когда данный период продолжается всю жизнь…

Пушкин смотрит на эту категорию так же:

Исчезло счастье юных лет —
Как на лугах ваш легкий след 1

человек зрелый рано начинает понимать, что жизнь сложнее этого простецкого «счастья» — только все же я вряд ли могу объяснить, каким образом до этого понимания дошел 17-летний юноша, — и смысл ее вовсе не в таком раннем итоге, путь этот бесконечный

к тому же, у этого юноши решительно меняется отношение к человечеству, ведь именно с людьми мы связываем понятие и ожидание счастья; а он уже понимает, что на самом деле ждать нечего: один человек может дать другому очень мало, да и то это редкость…

и я не могу сказать, что в нем происходит; не могу оценить это прозрение: обедняет он себя такой ранней зрелостью или вовремя сбрасывает путы привычки и напрасные ожидания…

потому что у меня другой опыт и те же выводы, к которым я пришел в совсем ином возрасте; и я знаю, уверен в том, что все понятия общественные, связанные с человечеством, с людьми, их участием и пониманием, как правило ложны или просто фикции

это не означает, что совсем нет людей, способных вас понять или помочь, речь о понятиях; и напротив, все понятия, выходящие из личного опыта, практики субъективного взгляда на жизнь, реальны и спасительны, и в них мудрость, в них сила; я полагаю, к первым прибегает тот, кому не открыты истины второго рода 2

 

5

А он, мятежный, просит бури…

энергия бунта, разрыв с миром человеческим, жажда обновления, стремление к личному бытию, духовный порыв – вот программа настоящего романтизма; эта программа оказалась вечной и самой базовой, ключевой в современной истории искусства

классицизм строится на идее устойчивости миропорядка, сентиментализм раскрывает личность человека, его внутренний мир; ну, в общем, ни о какой устойчивости сегодня говорить не стоит, а мир «обычного человека», в общем, не поразил нас ничем особенным

имеет значение лишь бунт

потому что в нем та самая воля к власти, вечный, незатухающий огонь веры, сила духа, высшее (да и самое обычное тоже) достоинство человека как главная цель творческой жизни; все прочее для нас не имеет никакого значения

и я нахожу эту жажду бури, слома, это восстание против пошлости и узости буржуазного быта, этот вертикальный взлет и человеческий мир в полотнах Дали и Кандинского, Клее и Магритта, в романах Голдинга и Абэ, Набокова и Фриша, в лучших фильмах ХХ века

романтизм не просто течение в искусстве, но главный нерв, базовая идея современного творчества; возможно, мы просто живем в эпоху, когда основные цели и понятия эстетики наконец определились, и мы понимаем главное: наш вечный метафизический бунт

мы никогда не смиримся, парус вечно будет бороздить эти просторы – совершенно бессмысленно и безнадежно, на взгляд филистера, и он останется прекрасным и зовущим символом для всякого человека с живой душой и пытливым умом

 

со временем значение символов меняется; это бессмысленный вопрос о том, что автор «имел в виду»; дело в том, что поэтическое творение возникает прикровенно, и подобные вопросы никогда не имеют ответов, да они и не существенны

возникает образ, и он живет в нашем сознании, претерпевая все те метаморфозы, которые ему суждены; живой, аутентичный образ живет долго и становится фактом настоящего времени, сегодняшнего сознания

Лермонтов первый нащупал тот активный, глубинный иррационализм, который потом развили Достоевский, Шестов; русское философское сознание глубоко бродит по заветным лабиринтам смысла, и его мало волнует то, что происходит на поверхности жизни

и оттого эта поверхностная жизнь такая хаотичная, неорганизованная; зато именно на этой земле свободно можно было сказать, что «может человек себе и зла пожелать», и поэт, который от лени или скуки рвется в море жизни – или напротив, в этой буре жизни ищет некой высшей меты – тут должен быть понятен

тут трудно людей причесать под одну гребенку, и хотя их здесь строили в ряд и гнали куда попало, и морочили головы утопиями, все равно в глубине шла нормальная, здоровая жизнь; все равно работало национальное сознание, способное на глубокие прозрения

да может, эти бури, которые мы прошли, и призваны были нами самими, дабы укрепить дух и образовать тот характер, который преодолеет любые испытания; потому что это сознание, способное создавать дальние цели

а мир живет ближним; эпоха комфорта обессиливает человека, гасит сознание, обращает в потребителя; я вижу, как современные молодые люди превращаются в игральные автоматы: они уже не читают серьезные книги, не задают главные вопросы, не мечтают об открытии

лень и апатия овладели слабым сознанием, искусство бесплодно, творчество ушло в тень, да и сама наука изменилась: что-то давно не слышно о каких-то настоящих магистральных открытиях; ученый стал чиновником, который дописывает, разъясняет и занимается прикладными вопросами

у нас нет подвижников, нет апостолов – тех, кто призывает покорять новые горизонты, кто ставит перед человечеством неразрешимые вопросы; много образованных людей – нет мыслителей; иногда мне кажется, что это образование — как заполнение формы цементом: поставили – и на века

великий поэт напоминает нам, что мы люди, то есть существа иррациональные, ведомые порывами в Неведомое, зовом Бесконечности, гласом Божьим

 

Шестов пишет о Достоевском эпохи каторги:

Он был прежде всего человеком надежды — и великой надежды, и потому его способ понимания мира, его философия была тоже философией надежды 3.

что такое «великая надежда»? – это не просто жажда свободы и те планы, которые человек строит, о чем мечтает, сидя в остроге; великая надежда окрыляет и зовет к неведомому, и даже в таких нечеловеческих условиях человек «счастия не ищет», а озарен великой целью

а озарение есть свет, и этот свет, увы, высвечивает много проблем и тем, и явлений в «обществе»; а каковы эти проблемы, что там главное, что сразу поражает чувствительного человека? – да понятное дело, там всегда слишком много лжи!..

а он уже не может – будучи таким озаренным, проникая в глубины смысла – нести эту чепуху, повторять эти гуманистические лозунги и утверждать «власть разума»; потому что он не может не видеть, куда людей привела эта власть; и он не познает того настоящего, заветного покоя, пока не разрешит для себя эти кричащие противоречия…

иначе уже не могут жить люди великой надежды

их задача не критика общества, они не станут пытаться кого-то воспитать или образовать, что-то исправить; они понимают безнадежность таких попыток; их творчество – это призыв уйти от этой суеты в тот человеческий мир, где живет наш дух и наша великая надежда 4  

 

сегодня мы смотрим на это совершенно иначе; фраза Шестова

Нужно выслушать человека таким, каков он есть.

давно стала девизом творчества; чем более человеческая масса, население, усаживается, тонет в этом комфорте и довольстве, чем яснее пошлость заявляет свои права, тем резче разрыв, тем более истово мы ищем этого человека «каков он есть»

и человек, который вопреки всему «просит бури», желает пройти путь жизни сам, свободно отрекаясь от всех этих «благ цивилизации», чтобы просто стать самим собой, обрести какой-то минимальный смысл существования – к этому человеку мы стремимся

и путь к нему лежит через разрыв, через отречение и отвращение от мира; и великой загадкой остается для меня вечность этой темы и этого стремления: никакие учителя человечества, никакая философия и чужой опыт не могут заменить или лишить меня моей бури и моего личного пути – увы…

аутентичное творчество требует сегодня совершить решительный выбор; и чем дальше мы живем, тем яснее и мощнее звучат великие слова Иисуса апостолам:

Вы не от мира сего.

парус ушел в прошлое, ведь теперь нет парусов; но возможно, именно благодаря этому лермонтовскому юношескому шедевру, парус не ушел из нашей души, нашего сознания, и стал символом светлого порыва, того духовного восстания, сублимации, без которых нет ни свободы, ни открытия мира, ни настоящей гармонии, или покоя

и на картине Дюфи я вижу этот парус в озаренной сиянием дали – такие сюжеты вообще примечательны, потому что тут люди толпятся на берегу и ждут улова, в то время как корабли бороздят океанский простор, ясная метафора резкого деления людей в нашем мире

парус крохотный, вдалеке, однако он ясно виден; потому что все эти пароходы и самолеты, новейшие игрушки и вонючие машины не сумели затмить юношеский порыв к свободе, вечный как сам человек

 

Примечание

1

Мережковский прав: фатализм Лермонтова исходит из отсутствия цели; вокруг него бессмысленная и необъятная русская жизнь, в которой он (и не он один) не в силах отыскать тропу – обычную земную тропу, потому что тропа горняя ему известна

и поэтому вся эта мутная, пестрая жизнь лишена смысла; а значит, смерть есть избавление от нее, и за смертью не может быть просто пустота – отсюда вещие стихи его; потому что это значило бы, что весь этот мир и вся вообще жизнь – одна пустота и абсурд

его парус попадает в круговорот абсурда, однако должен пройти и это; цели нет, однако ее невозможно не искать, а отыскать какой-то путь возможно лишь на практике, отсюда слепой порыв, который для души высокой важнее и вернее любых расчетов и планов рассудка

такая позиция подрывает напрочь идиллии мещан (в жизни или в философии – типа Вл. Соловьева), и отсюда ненависть к человеку не от мира сего

 

2

вопрос о личной вере поэта, шел ли он к Богу или нет – это ведь вопрос пустой, потому что вера такого человека – это не то же самое, что механические кресты, которые кладет современный лихоимец, проезжая мимо храма; эта вера громадна, и в ней кричащие вопросы, противоречия – живая вера

собственно, вопрос, было или не было – нелеп, потому что если бы не было духа, не было веры, так не было бы всех этих мучений, молитв, вопросов, великой поэзии и великой правды; такой вопрос может задать лишь неверующий (истинно, в глубине души) человек

только личная вера отделяет меня от стада и делает личностью; гений по определению верующий

 

3

Люблю тебя нездешней страстью…

любовь для него, святое чувство; он освящает все лучшее и признает себя демоном; тем выше и чище любовь, разумеется (у мещан все наоборот); такой демонизм есть расщепление реальности – этой обыденной неразличимой реальности на добро и зло в вечной и непримиримой борьбе (какое уж тут счастье!)

все дело именно в ясном взгляде на эту плотную «реальность», которой на самом деле вы не видите и не знаете, да и не желаете знать – а он взрезает ее как скальпелем, потому что это и есть высший, духовный реализм; и поэтому бросается в бури жизни, чтобы добыть этот свет; и тут именно

Противоположение пушкинского созерцательного и лермонтовского действенного начала — не эмпирическое, а метафизическое… 5

возможно, потому что этот юный гений уже прошел созерцание (возможно ли такое?), а потому применяет наполеоновский принцип к жизни, чью логику и смысл ценит весьма мало

 

4

отсюда, и сам портрет поэта, о котором идут нескончаемые споры: ни о ком в нашей культуре не было написано таких гадостей; от чертовщины и обвинений в свинстве (со стороны иных святых девственников во плоти) до титула херувима

а кажется, тут нет никакой особенной тайны: человек пытался воплотиться, прожить полной и цельной жизнью, и его веселость казалась им легкомыслием, армейские шутки пошлостью (им в казарме потребна была его поэзия!), любовное увлечение преступлением, и пр. в этом же пошлом роде

гений никак не умещался в их узкие ранжиры, живой человек тотчас казался то слишком мрачным, то слишком веселым – не угодишь на этот мещанский вкус – да и в самом деле, ну каким же должен быть в таком кругу Поэт? – да никаким, потому что ему тут вообще не место! –

вот и звучит он по сей день

Как глас залетный херувима
Над сонной демонов толпой…


1. Или о герое:

Привычкой жизни избалован,
Одним на время очарован,
Разочарованный другим…

— это привычка к дворянскому безбедному и беспечному существованию в «стране рабов, стране господ», которая многих погубила, и многие таланты угасли в этой апатии привычки и вечной лени

2. Ну, мы-то привыкли к героям, у которых никаких истин вообще нет, кроме их тупого стремления к довольству и богатству любой ценой; тут сразу возникает у нас набор знаменитых тупых фраз из американского кино – you OK? — у них ведь все должно быть непременно ОК, сплошное, тотальное и непрерывное счастье — довольство, деньги, удобства, любовь, конечно — которое ничем не прерывается и в котором нормальный человек начинает задыхаться; у этих героев никогда нет настоящего пути: зачем путь и зачем куда-то рваться, когда все уже есть, и надо только жрать это и радоваться, переваливаясь из тачки в кресло и обратно, сплошное счастье

3. Философия трагедии, гл.5

4. Доп.: И. Айвазовский. «Парусник»

5. Д. Мережковский. Поэт сверхчеловечества

В.Б. Левитов
4 января 2018
Оглавление