Мцыри

Это удивительно красивый стих. Поразительный ритм стиха, оснащенного исключительно мужской рифмой, делает строфы легкими, скользящими – впечатление, что вся поэма – это одна непрерывная строка. Стиль этот передает основную идею духовного преображения, искания Пути.

Конечно, это не поэма о судьбе какого-то грузинского мальчика, тема ее гораздо глубже, и возникает первая мысль о сиротстве поэта в мире. На самом деле вся поэма имеет чисто символический смысл и является одним из самых серьезных его опусов.

Юная душа в мире как в заточении, она одинока и живет мечтами, не ведая этой жизни и своего пути. Ее влечет туманная и неизвестная прародина — духовная родина, духовные корни, которые звучат в ней и влекут на прорыв, на бунт, обещая свободу и счастье.

 

Строфа 3

Кавказ — символ свободы духовной, которую он признает “пред небом и землей”, потому что и на земле она преступна (разрыв всех связей и обязательств), и Бог смотрит на этот порыв двояко: Он пришел сделать нас свободными, однако и смиренными… У Пушкина цыганы — “смиренной вольности сыны” — мцыри отвергает эту двойственность свободы в религии, он желает сам добыть свободу романтическую, абсолютную. Это свобода-страсть, а не вера в Бога.

Открывает огромную тему. Человек рожден в мире, в условиях несвободы, с духовным заветом (недаром мальчик возрос в монастыре), и его удел нести это бремя несвободы и великого обещания ее, однако он разочарован в этом мире и своей обители. Порывается искать не родину свою — он ничего не ведает о ней, не знает даже направления, — но душу свою — свободную, которая не может быть душой послушника, уныло угасающего в келье. Он мира — кельи — не принимает

Я не Бога не принимаю, я мира, Им созданного, не принимаю…” — брат Иван

 

Строфа 4

Я вырос в сумрачных стенах,
Душой дитя, судьбой монах.

Весь этот отрывок — итог жизни человека по завету смирения. Он всем в мире чужой, предощущение великих свершений, любви и свободы оказалось совершенно ложным; в нашей душе живут мечты о истинной свободе, духовном родстве — “звук их был рожден” исконно и ничто не сотрет их. Мы рождены для чего-то большего, чем стены монастыря (общество, обыденность).

 

Прижать с тоской к груди другой,
Хоть незнакомой, но родной…

Мечта о родстве — важная его тема, потому что он всегда одинок, теперь показывает в своем герое страстную, смертельную жажду другого, жажду настоящей человеческой близости, которая, в воспоминаниях друзей, была в нем тем горячее, чем холоднее он казался внешне и с чужими.

Собственно, можно понять и так. Мы живем в обществе как уроды, лишенные любви и духовного родства, а он мечтает о таком именно родстве, ощущает себя способным к нему — но в “мире нет души родной”.

Умру рабом и сиротой

Странно, потому что мцыри не раб в монастыре: мы рабы страстей и доли, рабы странного удела. Между двумя словами вдруг возникает прочная связь: лишенный духовного родства лишен и смысла жизни, тут острое осознание жизни как борьбы, каторги мира (Д), которую надо пройти, зачем? – но в безысходности этой интонации огромный философский вопрос.

 

Строфа 5

Голубь, прижавшийся в башне угловой, это смирившийся и смятый дух. Слова к старику рождают гипотезу. Возможно, они просты, однако странным кажется такое обращение к монаху. Где это он так “ненавидел и любил”?

Ты жил, старик!

Так же, как и мцыри, он жил. Ничего другого мы о старике не знаем… Может, приписываем другим эту волю, это чудо, а на самом деле на свете нет свободы? Мцыри заблуждается (Платонова пещера)

Но нам хочется верить, что счастье возможно. Обыватели тянут друг друга в свой омут и оскорблены, когда кто-то вырывается — поэт, напротив, жаждет узреть хоть одного свободного, и пишет его в своих песнях…

 

Строфа 6

Природа, мир Божий, в который он вступает, отвергнутый людьми, их равнодушием и смирением тупых тюремщиков, чарует и пробуждает все силы, веру в настоящую жизнь. Он читает образы природы — удел поэта.

Природа — алтарь, она намекает на высший удел — именно это основная тема его лирики, а не одиночество, о чем пишут учебники. Эта тема утверждающая, торжествующая, тут человек душой слит с миром Божьим как Божье дитя, вырвавшееся из стен людской обители… Стало легко… И он вспоминает:

Прошедшее ясней, ясней…

Прошлое и будущее смыкаются. В духовной жизни человека стоит задача: уничтожение времени, иначе говоря, жить духовной жизнью и значит стереть грани времени, там прошлое и настоящее — одно. Вторая мысль тут о воспоминании о прошлом, которое стерто в нашем сознании, однако проступает в духовном чертеже в миг духовного обретения, миг свободы. Таким образом, свобода необходима как главное условие полноты бытия, победы над временем и пространством и тленом, материей.

Тут дана картина свободного мира, горнего мира, и он ощущает свободу творца, эта легкость – именно признак обретенной свободы. Начинается главная тема.

 

Строфа 7

Поразительно мелодичная картина аула, однако он не знает направления – важны знаки свободы на челе отца и горцев; эти люди делают его сильным. Точные эпитеты рисуют быструю и яркую картину.

 

Строфа 8

Первое слово: что делал на воле? — жил — а чтобы по-настоящему жить, нужно 1\ познание

Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы…

Снова главная тема. Это самый главный человеческий вопрос. Ощутить свободу можно только практически, потому что все разговоры о ней напоминают толки заключенных о воле, а вопрос “для воли иль тюрьмы” – ключевой, потому что мы и на самом деле не знаем этого, не ведаем, насколько возможна внутренняя свобода и для кого.

2\

Когда, столпясь при алтаре,
Вы ниц лежали на земле…

Когда бушевала гроза, и испуг людей достиг предела, они были истинно рабы Божьи, истинно перепуганные мыши (и тут уже несоответствие в словах) — он бежит именно в этот миг, являя мужество романтического бунта. Чтобы обрести — надо отвергнуть. Тут есть глубокая психологическая истина. В одних из нас испуг рождает меланхолию и желание покориться, в других — ярость и противление, жажду бросить вызов.

В поэме Лермонтова человек испытывает свою природу до конца, и это одна из главным внутренних тем его творчества. Это настоящий романтизм, когда человек испытывает свой удел, разрывает связи с обществом, вырывается на свободу, задает вопрос – Богу, становится частью могучей бури, воплощается, ощущает трагический тупик и гибнет.

3\ Образ бури становится ключевым. Это, конечно, символ того смятения, в котором пребывает романтическая душа. Покой губителен, буря — обещание. Испуганные монахи видят в ней гнев, герой — брата, который протягивает руку. В образной системе поэмы проводится резкая грань между двумя типами людей, им не понять друг друга, и потому монолог мцыри бессмыслен… Поэт никогда не писал таких слов, как Пушкин (“Подите прочь!”), однако в подтекстах его стихов все читается и без них. Грустная это речь… (вопрос о стиле и тоне чтения)

 

Строфа 9

…Ни одна звезда
Не озаряла трудный путь.

— это путь в полной темноте, тут человек теряет привычные ориентиры, и после молний и восторга первого мгновения воли наступает темнота. Однако это слово «весело» — особое слово у Лермонтова… Он видит землю, слышит шакала, но не пугается их. 

Я сам, как зверь, был чужд людей —

ужасно интересная концовка, завершающая первую часть поэмы. Вот лермонтовская натурфилософия. Дело не в том, чтобы понять красоту природы и восхититься ею — надо стать ею, стать ее частью, ощутить себя природным существом, и тут огромная, кардинальная разница между ним и, скажем, Тургеневым, чей герой выходит полюбоваться природой, проникнутый глубоким чувством, ощущает просветление и пр.

Здесь человек ощущает себя элементарным – еще одна философская тема — и поющим, таким же как ливень, гроза, шакал или змея, и это необходимый первый шаг в реальной духовной эволюции. Потому что если он выходит к природе с высоты своего царственного положения, все остается столь же неясным. Теперь он атом природы, он ветка, он зверь — посмотрим, кто кого, посмотрим, кто достоин свободы и царства. Возвращение в природу.

 

Строфа 10. Поток

1\

Это его внутренняя жизнь, тот поток дум, мечтаний, надежд романтического героя, который ощутил свободу как дикий хаос и вечную и безысходную борьбу – все это Мцыри открыл в себе на свободе.

Наши потуги иногда смешны, потому что лишены какой-то основы. Социальные и политические баталии, разумеется, только бледный отзвук этой вечной борьбы за свободу понять кто я и для чего пришел в этот мир, что я в нем значу и в чем моя надежда… Это борьба глухая, вечная, смертельная, исконная, как борьба волны с камнем — и вопрос вечен, как камень Сизифа

Потому он понимает разговор волн: и природа, как человек, ведет вечный спор, точнее, в этот миг человек ощущает себя уже не частицей природы — всю ее вмещает в себя, он есть природа. Это следующий шаг эволюции.

Изумительная цельность художественного мира, где столько сказано простым языком описания. В нем нет этой цельности? – она исконно есть в нас, но обрести ее нельзя в монастыре.

 

Поэт-романтик творит цельно, совершенно, а потому он не планирует изложение идеи: она формируется в его сознании цельно и выражается стихийно. Тут органичный пафос свободы, который звучит в каждой строфе главной темой, хотя в сюжете поэмы перебивается другими мотивами. Например, Мцыри произносит клятву

Хотя б на миг, когда-нибудь
Свою пылающую грудь
Прижать с тоской к груди другой,
Хоть незнакомой, но родной.

Клятва вернуться на родину, а для такого человека клятва – вещь священная… В сюжете поэмы тема возвращения на родину есть, но она, безусловно, стократно перекрыта главной темой.

 

2\

Гениальная, красивая строка

Дохнули сонные цветы…

— отражает иное чувство природы, утверждая идею в поэтике, в художественной ткани стиха.

 

3\

И теперь “стало страшно”. Образ демона возникает из клубящегося потока как единственный образ совершенства для поэта в мире сем. Зная все о поэте, признаем, очень трогателен и трагичен этот момент его поэмы… Ни к чему иному не ведут наши метания и открытия, гениальные стихи и высокие чувства, откровения, обретения — Демон с тусклой улыбкой ожидает нас, чтоб удостоверить в сотый раз невозможность сублимации, немыслимость преображения для грешной души.

Мне стало страшно; на краю
Грозящей бездны я лежал,
Где выл, крутясь, сердитый вал;
Туда вели ступени скал;
Но лишь злой дух по ним шагал,
Когда, низверженный с небес,
В подземной пропасти исчез.

Что мы за существа, так истово, в кровь разбиваясь, стремящиеся преобразиться! И чем, на самом деле, живут люди, у которых этой жажды — нет?.. Намек тонкий, еле уловимый: Демон мелькнул перед взором героя и исчез, однако это предел, дальше которого невозможно пойти в познании; перед героем – перед Поэтом – еще лежит путь реального преображения, о котором речь ниже, но уже на этой стадии он понимает, заглянув в пропасть сознания, что там – Демон.

Действительно, тут корень гносеологии: куда нас влечет знание? – в пропасть; потому что эти ступени не ведут к высшему познанию – вспомним «познанье и сомненье» или пушкинское «просвещенье иль тиран» — они ведут в пропасть гордыни или уныния.

 

Демонизм – это обреченность высокого ума, который рано или поздно точно также – судьбой, бедами, отчаянием – будет низвержен с высот.

Китайский мыслитель древности Чжуан-цзы предупреждает об опасности знания, которое разрушает личность и лишает ее корней. Он напоминает о изначальной цельности человеческой натуры, которая утеряна в бурное время династии — боже мой, ну какое такое знание было у них? – они же даже молнии боялись!

Скорее, это прозрение и пророчество… Лермонтов тоже сетует на бесполезное в высшем смысле знание, которое затмевает духовный, нравственный горизонт – весь высший круг человеческой судьбы и обрекает человека на ковыряние в мелочах. Его герой несет в себе добро и зло, и его душа воистину – арена битвы между ними.

Зло не есть какая-то особая порочность человека, ущербность его натуры предусмотрена Богом, а потому все мы по природе должны быть злы. Однако на самом деле современные мелкие душонки не приближаются даже ни к добру, ни к злу – они просто пошлы и бесплодны. Они не сознают себя, а настоящая сила в человеке связана с развитым самосознанием.

И когда он осознает себя свободным, в нем просыпаются настоящие чувства и творческие силы, и мечты, и воля: она ведет романтического героя к вершине, против этого мелкого, ничтожного мира. Он осознает себя падшим ангелом, т.е. демоном, и отсюда просыпается в нем эта могучая сила протеста – вот настоящее Зло.

А иначе это не зло – так, мелкая подлость перепуганной твари – и вот, такое метафизическое зло всегда имеет в человече свой антипод – Добро, даже Благо, и они неразрывны, иначе это будет бессильное добро, добро на словах, благие пожелания и хорошие намерения, которые никогда не станут реальностью, потому что не будет в человече этой страшной силы и могучей воли, ведущей его на борьбу, превращающей Мцыри в зверя.

В своем глубочайшем прозрении этот гений постиг эту страшную диалектику, понял, что любая кроха настоящего блага в этом мире добывается в страшной битве насмерть!

 

Строфа 11

После ада — сразу рай.

Я сам свой ад и рай (Байрон)

Картина райского пейзажа дает возможность самопознания, это строй свободной души поэта, в котором нет гордого гласа человека. Этот голос разрушает всю картину, он не вписывается в нее. Тут вся его эстетика.

Поэт — отражение мира, отзвук Вселенной, а вовсе не творец виршей. Он “глазами и душой тонул” в мире, открытом для свободного духа.

В то утро был небесный свод
Так чист, что ангела полет
Прилежный взор следить бы мог;
Он так прозрачно был глубок,

Ангел является вполне логично как антипод демона: герой удержался на краю пропасти, остался самим собой, остался на высоте, между небом и бездной…

И песнь обрывается. Жажда — вполне земная, — прерывает ее…

 

Строфа 12. Грузинка

Ключевой для него образ, совершенно, конечно, не связанный с сюжетом. Описанное его детское сильное потрясение, когда женское лицо возникло на фоне неведомых ему пока гор (ему было 10 лет), с тех пор этот лик ассоциировался с музой. Его муза — Муза Гор, горняя, духовная. Следующий шаг в эволюции героя: из этого знания, тайного родства с природой, обретенной цельности и мужества (описано, как спускался с горы, висел над бездной и пр.) — родится песнь.

 

Строфа 13. Грузинка — Муза. И мы узнаем ясные черты в строках:

и зной
Дышал от уст ее и щек,
И мрак очей был так глубок,
Так полон тайнами любви…

— сам поэт смущен своей поэзией, ощущает ее очарование, как бы созерцая со стороны. Она — стройная девушка, идущая в горы, отделенная ими навек и чужая ему… Это очень глубокая, пронзительная тема. В стихе такая тоска, столько томления, глубины чувства, что лишь совершенно глухие читатели могут воспринять это как простой пейзаж…

Можно отметить – как всегда – железную логику этого стиха: сначала Поэт склоняется над бездной и познает ограниченность знания, потом прибегает к последней надежде – Музе, которая зажигает сердце очередной надеждой…

 

Строфа 14

И ночью он видит во сне этот пленительный образ…

Поэт пишет стихи, прикасаясь к чуду, однако чудо ускользает, он не может не почувствовать себя иным, чужим на этом пире вдохновения, таким слабым и смертным в сравнении с образами, им создаваемыми! Они уходят от него такими совершенными и живыми — цельными и гармоничными. Он же остается без сна, раздираемый теми же сомнениями и мыслями, которые не дают заснуть. Почему так гармоничны образы и так кричит душа, их создавшая?! Зачем эта ложь — или Бог не отличит ее от правды? Или только в этих мимолетных образах мы можем причаститься к Божьей правде?

 

РОДИНА

Почему он не заходит в саклю?

Взойти не смел. Я цель одну —
Пройти в родимую страну
Имел —

— о чем это? Зайди в саклю, и там, может быть, укажут тебе путь в твою страну. Но что это за страна?..

  1. Мцыри совершенно не помнит, где его страна, нет никаких географических или топографических примет, даже указания на сторону света. Описание типичного аула в горах в начале поэмы ничего не дает. Куда же он идет? Почему даже не размышляет, куда идти… Только дорогой прямой можно прийти к свободе.
  2. Он не может зайти в саклю, может, именно потому, что ему нечего спрашивать, он не сумеет даже сформулировать вопрос.

Но дело не в этом. Его страна не физическая, а духовная. Сквозь мрак мира он прорывается к свету, к духовной прародине.

В символике поэмы, грузинка (муза) не дает направления, не дает пути. Это еще один пункт его эстетики: творчество не есть путь, не есть спасение, это бремя и крик, бунт и дерзание, однако только в смирении человек обретает путь. Но смириться в миру он не может.

Конечно, между ним и его современником Гоголем нет практически ничего общего, но странно вдруг возникает мысль и такая ясная параллель: вот, Гоголь, отрекающийся от творчества во имя Пути, — вот мцыри, обходящий спасительную саклю — в темный лес, с которым вступает в яростную борьбу насмерть. Антиподы.

«В родимую страну» можно пройти, только пройдя лес мира.

Никакая сакля ничего не даст — и поэтому он идет вперед. Без цели и направления — туда нет указателей.

 

Строфа 15. Лес

Напрасно в бешенстве порой
Я рвал отчаянной рукой
Терновник, спутанный плющом:
Все лес был, вечный лес кругом,
Страшней и гуще каждый час;
И миллионом черных глаз
Смотрела ночи темнота…

Юнг нарек лес “символом бессознательного” — тут подходит, действительно, герой теперь совершенно отрекается от земных ориентиров, идет наугад, идет не к цели — к истине, а истина вне земных координат. Лес еще и — земля, символ мрака и хаоса природы, из которой человек пытается вырваться на свободу. Тут и начинается для него борьба за свободу. Это снова глубокий реализм, потому что сначала мы познаем идею свободы, потом начинается борьба за нее. Природа и свобода теперь противостоят.

Сначала природа приняла героя, он ощутил себя ее частицей — это был начальный этап освобождения. Но теперь трудно сбросить эти путы,

И грыз сырую грудь земли,
И слезы, слезы потекли…

И далее он пишет, что был чужим для людей, и теперь уже не мог ждать или просить их помощи — вот главная мысль. Он вышел из монастыря, из человеческой общности (выпал из общности — как написал Хайдеггер, мцыри типичный экзистенциальный герой) — и прошел мир природы, мертвый мир свободы, чтобы выйти к живой духовной свободе.

Человечество – природа — свобода. Три ступени преображения. (Ср. с гегелевской системой)

 

Строфа 16. Барс

Знаменитые, гениальные строки боя с барсом!

Самый первый ехидный вопрос в том, зачем мцыри кидается на барса? Лермонтов специально описывает состояние зверя как совершенно спокойное. Барс грыз кость “и весело визжал” — а герой берет сук и ждет битвы… Обойди барса, тем более что ясного направления у тебя нет… Почему? А вот почему:

сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови…

Инициатива исходит, естественно, исключительно от мцыри. Барс его не видит и совершенно не настроен драться. В чем смысл романтизма? В этом порыве, часто абсурдном, метафизическом, в разрыве с миром, в том числе и миром природы, это борьба за высшее право свободы.

На следующем этапе эволюции, на следующей ступени своей борьбы, человек преодолевает свою животную природу — тварную основу. Вырваться из природы — для этого недостаточно победить лес, земное, которое не пускает тебя ввысь, надо победить в себе зверя, убить зверя. Поэтому сцена боя с барсом чисто символична.

 

Строфы 17-18.

Он застонал, как человек —

однако человек не сдается так быстро, очень прочно плоть держит нашу душу в оковах. Особенно поразительны строки финала боя

И мы, сплетясь, как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей…

— тут одно существо в попытке победить свою низшую природу — формула творчества, — и герой становится “как барс пустынный, зол и дик”, вполне ощутил он в себе зверя — надо ощутить, выявить — чтобы убить! Это не какие-то там абстракции толстовского “самосовершенствования”, мы тут имеем дело с гораздо более глубоким художником, который знает, как может человек бороться со своей природой. И никакого “совершенствования” барс не потерпит. Его можно только — убить.

И этот страшный последний крик победителя, который пугает его самого!

 

Вот смысл романтизма: жажда боя за свободу, разрыва с землей и небом, ибо только так можно обрести истинную свободу; упоение свободой, полное дыхание, нежелание идти к людям – в город или саклю, — потому что романтик точно знает, что людям неизвестна истина и у них нет свободы, главного Дара на этом свете, без которого жизнь – суета и прах. В романтическом герое Лермонтова – высокая обреченность и страшная решимость.

 

Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во мгле
Бой продолжался на земле.
И я был страшен в этот миг;
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал, как он;
Как будто сам я был рожден
В семействе барсов и волков
Под свежим пологом лесов.

Это смертельное объятие – поразительный образ обретенного единства. Дело в том, что цельность нашей натуры – фикция, пока мы сами, усилиями души и ума, не свершим ее; нельзя даровать человеку цельность – он сам обретает ее в смертельной борьбе с собой, своей природой, своим демоном.

Поэт уподобляется зверю, вполне выявляет его в себе – вот настоящий смысл древнего nosce te ipsum – и убивает его, потому что человек не останавливается на той дикой свободе, первозданной цельности природного существа, которую он добывает: человек идет дальше.

 

Строфа 19. Судьба

Но есть ли путь дальше? Вывод в том, что

Судьба смеялась надо мной!

Главный парадокс духовности в том, что она нам не дается — но как же не дерзнуть! Бог дал нам невыполнимый урок, но мы должны его выполнять, а невозможность пути и немыслимость свершения — нечто такое, с чем духовный искатель вполне свыкся. Здесь мы понимаем, насколько оправдан выбор героя. Это мальчик, попытавшийся совершить великий подвиг свободы, и логичны и понятны его ошибки и падения, велик его подвиг в битве с барсом… Но попытка была безнадежной.

Кстати говоря, мы отвечаем положительно на вопрос: «Победил ли мцыри?» — да, он победил, потому что обрел свободу, и смерть героя читается в философском контексте как вечная обреченность человека на смерть, как смертность вообще. И само его возвращение в монастырь читается не так однозначно…

И страшно было мне, понять
Не мог я долго, что опять
Вернулся я к тюрьме моей;
Что бесполезно столько дней
Я тайный замысел ласкал,
Терпел, томился и страдал

 

Строфа 20. Обман

“Родины святой” он не познает, она так же далека, как и была вначале. Возврат к обители — гениальный сюжетный ход.

Могучий дух Лермонтова жаждет реализации, реального духовного преображения. Он тоскует не только в обители — на земле среди людей, но и в небе тоскуют его тучки небесные, в море парус жаждет бури, и сосна, листок, рыцарь — совершенно неважно, в какой земной стихии его герои. Он прошел их все — свободы там нет и смысла нет. Поэзия Лермонтова — потрясающее исследование бессмысленности земного пути, который вечно выводит все туда же, к той же постылой обители.

Звон колокола снова напоминает о тяжкой земной юдоли. Тут важная идея. Колокол — не церковь, но именно сумма земных духовных представлений, чугунная мораль, чугунная вера, которая гулко заявляет о себе на весь мир и сквозь которую не пробиться — не прорваться сквозь догмы и привычный уклад, не разорвать цепей…

Он возвращается к обители… Но возвращается свободным; и если судьба приводит нас к тем же стенам, если человеку не дано прорваться в мир иной, все же он жил и мыслил, страдал и боролся, в те миги он воистину победил тюрьму.

 

Не церковь?.. Но именно колокол символизирует тюрьму. Мцыри с несомненностью убеждается, что пришел снова к обители – вернулся в мир людей, привычную тюрьму… Колокол звучит, как набат обреченности:

Еще в сомненье погружен,
Я думал — это страшный сон…
Вдруг дальний колокола звон
Раздался снова в тишине —
И тут все ясно стало мне…
О, я узнал его тотчас!
Он с детских глаз уже не раз
Сгонял виденья снов живых
Про милых ближних и родных,
Про волю дикую степей,
Про легких, бешеных коней,
Про битвы чудные меж скал,
Где всех один я побеждал!..
И слушал я без слез, без сил.
Казалось, звон тот выходил
Из сердца — будто кто-нибудь
Железом ударял мне в грудь.
И смутно понял я тогда,
Что мне на родину следа
Не проложить уж никогда.

Церковь надежно стоит на страже всех наших стремлений. Эта чугунная мораль не дает человеку жить своей волей, заменяет убеждения – догмой, подвиг – послушанием, и свободному человеку страшен этот звон, эти удары по сердцу. Никогда еще романтик так ясно и гневно не давал отповедь этой казенной морали, никогда не описана такая обреченность мыслящего человека перед каменной моралью толпы. Позже об этом гениально напишет Ницше.

Поэт – предстоятель. Его связь с Богом прямая. И иной он не понимает. И он не отдаст, не отречется от нее, даже если убедится, что прямой дороги нет, что дороги вообще нет и он обречен всю жизнь бродить кругами под небом – не приблизившись к нему ни на йоту!

Именно церковь стоит между человеком и Богом, заменяет подвижничество выполнением нескольких заповедей, порыв – смирением, не дает человеку свершить подвиг, самому прийти к Богу. Монастырь не даст духу развернуться, устремиться к миру иному. Это суррогат духовности

 

И тут происходит временная подмена. Мцыри понял невозможность пути до побега, он смутно предчувствовал это — и побег, и испытания его только доказывают эту невозможность.

Тут снова глубокая философская интуиция. Все мы предчувствуем земной удел, понимаем, что нам его не превысить, и однако все наши стремления направлены на превышение его, — это основной парадокс духовной судьбы человека. Нам суждено кругами снова и снова бродить вокруг обители, в мире сем, но мы не от мира сего!

 

Строфа 21

Конь находит дорогу домой, а человек – нет. В нем лишь стеснение страстей, бесплодные томления и стремления; высший удел, которым поманил его Господь, человек не в силах реализовать, тогда зачем он?

То жар бессильный и пустой,
Игра мечты, болезнь ума.
На мне печать свою тюрьма
Оставила…

Мы дети мира сего и напрасно рвем путы. Безнадежность настоящего романтизма бушует в этих строках.

Метафора цветка чудная, развитая, вполне передает ощущение поэта в обществе, нет ему тут жизни, все обжигает, он в чужом саду погибнет без смысла и надежды… Но и в Божьем саду под лучами настоящего солнца ему не жить — потому что он смог победить барса — зверя в себе, но он не сможет посмотреть на солнце. Человек застрял между сфер. Пронзительно звучит нота двойственности нашей природы.

 

Надо заметить, что никогда так не понимаешь разность человеков — их душ, умов, устремлений и возможностей, и счастья, — как читая великую поэзию. Тут все высвечивается, на ней ты сам — перед собой высвечен. И есть люди, которые с томной печалью воспринимают эту двойственность, есть те, кому нравится летать между сфер, нравится эта двойственность, и мне кажется, многие символисты упивались ею…

Мне часто кажется, что Блок не желал бы прямой встречи с Дамой, а Андрей Белый — иного бытия, чем его писательское…

Могучая, увлекающая музыка этой поэмы, пронизанная такой чистой тоской, заряженная таким истовым солнечным порывом, передает самую настоящую сломленность, и тут нет игры и позы, тут настоящее горе поражения, поэтому, видимо, по-настоящему, эту музыку может услышать только мужская, мужественная летящая душа орла.

 

Строфа 22

Мцыри изнывает от жары.

Напрасно прятал я в траву
Мою усталую главу:
Иссохший лист ее венцом
Терновым над моим челом
Свивался —

Терновый венец мученика. И природа — молчит. Это молчание природы просто поразительно! Он лежит в траве и мечтает хоть о звуке, хоть о стрекозе — но природа оставила человека, который порвал ее путы. Так живет поэт — разорвав круг природы, отвергнув ее — и не найдя звездного дома, он одинок и брошен всеми, страшное одиночество среди кипящей жизни!

И описание скользящей мимо змеи, единственное его обретение, знание о добре и зле, знание о этой земной жизни, которую он отверг. Мы отвергаем то, что узнали, идем вперед — но познание страшным образом вдруг останавливается! — и человеку никогда не обрести эту свободу и легкость скользящей змеи, твари, проклятой Богом. У каждого свое проклятие.

 

Строфа 23

Поразительная картина! Никто не описывал так смерть — торжественный мирный пейзаж, застывший, светящийся, победный… Природа торжествует. Сон… рыбка… нам суждены только сны, в которых мы возрождаемся и любим, и он вспоминает о любимых глазах

И взор ее зеленых глаз
Был грустно-нежен и глубок…

Рыбка шепчет ему сладостные речи, и важно вот что: она принимает его в круг природы,

Люблю, как вольную струю…

— это приятие и признание – его свободы, его как части целого… Но мираж сменяется земным бредом.

 

Строфа 23. Завет

Завещание мцыри не касается райских высот, он земной и не перестал быть земным. В этом и драма поэта. Он не ангел и никогда ангельского не познает удела. Это пушкинская мысль (из “Тавриды” и др.) о том, что земной человек мыслит счастье лишь земным. “Без ласки милой” Пушкин не согласен и на рай — Лермонтов тоже меняет рай на несколько минут

Между крутых и темных скал,
Где я в ребячестве играл

образ детства как чистоты и обещания, которое не выполнено, и вся жизнь томит разочарованием и пустотой.

Тут очень тонкая и глубокая мысль. Дело не в том, что “там лучше” — “там” наверняка лучше в тысячу раз. Но я с своими чувствами, мечтами, надеждами и трудами, моими битвами и любовью, и душа, полная горечью, ядом, — все это зачем? Во имя чего?! Я не могу не ощущать бессмысленность здешнего — а иного не ведаю, и если иное есть и если оно прекрасно и божественно, все равно меня и там будет томить моя жизнь, моя земная судьба, мои бесплодные усилия и раны — там они тоже не затянутся. И поэтому я меняю рай и вечность на пару минут среди родных скал, на пару минут светлого детства — вот это была бы победа, это был бы триумф! Но путь земной не знает возврата. И предлагается всего только… “рай и Вечность”!

Пушкин задавал вопрос – Лермонтов дает ответ: мы не ведаем тайны смерти и этой холодной Вечности, а потому реалист не может писать о ней. В его строках только правда его сердца, и он знает, что высшая минута жизни человека – миг творчества, когда душа приобщается той великой свободе, тому горнему миру, выше которого нет ничего на свете.

*

Наверное, когда-нибудь люди выведут некий закон духовной сублимации и определят, кто из людей за всю историю культуры посягнул на большую высоту, развернул картину наибольшего духовного масштаба, с максимальным напряжением отразил вечную борьбу человеческой души за небо, осознание убожества земного удела.

Такой творец презирает каноны земной жизни, он не рассчитывает порыв – потому что знает одинокой душой своей, насколько мелки все человеческие порывы – много не будет! – и он готов рвануться прямо в небо, безумно, иррационально и страшно. И другой участи не желает.

Его просто тяготит все земное, все плотское и материальное, и он остается в глазах потомков – и в их сердцах – вечным призывом ввысь, обещанием высшего удела, великой надежды на воплощение. Такой  творец есть у каждой великой культуры. Для древности это, безусловно, будет Плотин. Думаю, в новой европейской литературе хороший шанс у Лермонтова.

6 февраля 2020

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление