ГлавнаяРоссияГлас ХерувимаВступление в тему

Вступление в тему

Россия быстро забывает и хвалу, и хулу. А мнение о Лермонтове как человеке недалеком, который совершенно ничего не понял в русской жизни, было почти всеобщим. Более того, мы тут не станем приводить мнений критиков нашего века, но, хотя они и научились гладко писать и не сыпать оскорбления (классик вроде), смысл их писаний немногим отличается от того, что прочел молодой автор о своем романе…

Автор Бурачок (первая — Б) – цитирую, сохраняя характерный стиль:

Весь роман — эпиграмма, составленная из беспрерывных софизмов, так что философии, религиозности, русской народности и следов нет. В ком силы духовные заглушены, тому герой наших времен покажется прелестью, несмотря что он эстетическая и психологическая нелепость… 1

Автор “Библиотеки для чтения” остался неизвестным потомству:

Это просто неудавшийся опыт юного писателя, который еще не умел писать книги, учился писать; слабый, нетвердый очерк молодого художника, который обещал что-то, великое или малое — неизвестно, но только обещал. Тут на всяком шагу еще виден человек, который говорит о жизни без личной опытности, об обществе — без наблюдения, о “своем времени” без познания прошедшего и настоящего, о свете — по сплетням юношеским, о страстях — по слуху, о людях — по книгам, и думает, будто понял сердце человеческое из разговоров в мазурке…

Проф. С. Шевырев:

Печорин, конечно, не имеет в себе ничего титанического. Он и не может иметь его, он принадлежит к числу тех пигмеев зла, которыми так обильна теперь повествовательная литература Запада. Но не в этом еще главный его недостаток. Печорин не имеет в себе ничего существенного относительно к чисто русской жизни, которая из своего прошедшего не могла извергнуть такого характера. Печорин есть один только призрак, отброшенный на нас Западом, тень его недуга, мелькающая в фантазии наших поэтов.

А. Галахов в “Русском Вестнике”:

С нравственной точки зрения, действия героев Лермонтова не могут быть оправданы: они безнравственны и в гражданском, и в общечеловеческом отношении, но что касается художественного значения поэзии Лермонтова, то высокое достоинство ее вне всякого сомнения…

И позже, уже в 60е гг. Н. Щелгунов писал:

В Печорине мы встречаем тип силы, но силы искалеченной, направленной на пустую борьбу, израсходовавшийся по мелочам на дела недостойные…

Несчастье Печорина в том, что он не может поставить себя в правильные отношения к обществу и дать своей деятельности разумное и полезное направление. Причина этого в том, что Печорин был воспитан не для общественной жизни. С первой молодости из него создавали одиночку. В нем развивали личные наклонности, желания и стремления…

У Печорина недостало ума, чтобы понять, что отдельные люди тут ни в чем не виноваты, что глупо вести борьбу против отдельных единиц. Возвыситься до понимания общих причин, создающих анормальные общественные явления и портящих отдельных людей, у Печорина недостало силы — только поэтому вся его энергия и сила направилась на борьбу с отдельными лицами, вместо того чтобы бороться с принципами…

 

Так он и остался в числе “пигмеев зла” — один Белинский сумел его услышать… И тем не менее, и в 60е гг. их совершенно свело с ума “разумное и полезное направление”, и представление живых людей как “отдельных единиц” стало нормой.

Не надо полагать, что время бурачков прошло. В наше время ситуация стала вообще анекдотической. Когда в конце ХХ века на уроках в школе учитель доказывает зевающим ученикам, что Печорин не прав, совращая одну девицу за другой… возникает мысль о всеобщем безумии относительно этого автора.

Конечно, стало модно с глубокомысленным видом подтверждать, что Лермонтов необычайно глубок; только часто получается, что или мы невнимательно его читали, или проблемы нас волнуют другие, а его темы как-то ушли – не знаю, однако трудно найти что-то конкретное по поводу его мысли, философии, значения его образов. То есть, получается: так глубок, что лучше туда не лезть.

Существует ли философия Лермонтова? Мудрость Лермонтова? Да, мы понимаем, что этим вовсе не исчерпывается поэзия! Но невозможно решать все задачи разом — кажется, надо попробовать не хвалить Лермонтова за глубину, а попытаться понять его. Это единственная задача, которую мы ставим в нашей разработке темы… Тем более что время сейчас такое: не помешает известная толика мудрости!

 

Судьба поэта

Итак, Лермонтову не повезло в нашей критике. Если вокруг Пушкина шла борьба умов, закончившаяся в конце концов гимнами основоположнику, то Лермонтов пребывает в нашей памяти так же, как он жил: одинокий, мрачный, замкнутый, не впускающий в свой внутренний мир кого попало…

В советскую эпоху из его творческого наследия вырывались отдельные, нужные партии, темы: например, очень нравилась тема «Прощай, немытая Россия…» или «Дума», в которой он проклинает свое безвременье… Да и сегодня многим из нас трудно смотреть на Печорина иначе, чем как на заблудившегося эгоиста… Лермонтов требует пристального внимания, аналитического прочтения. Это глубочайший русский писатель, открывший ключевые темы и идеи.

 

Это был замкнутый, очень развитый для своих лет, мальчик, чье взросление шло стремительно и нестандартно… Семейная жизнь не сложилась, мать рано умерла, а отец не имел средств и был оторван от сына… Поразительны строки молодого поэта, который стоит над могилой отца и ощущает страшное одиночество, основное лермонтовское чувство.

В Московском университете он поражал начитанностью, вызывая неприязнь преподавателей. Оказавшись нежданно в военном училище, не смутился, словно он всегда предчувствовал свою странную, загадочную судьбу. И там был заводилой, шутником, поражал физической силой, избегал обычной в этом кругу пошлости, сразу приобрел авторитет среди товарищей.

Я вижу картину: вот, он ночью выходит из камеры (палата, где спали юнкера), поднимается в класс, и в пустом классе при огарке свечки пишет свои первые стихи…

 

Многие считали его нелюдимым, колючим, мрачным… Но у него было много друзей, и эти друзья – А. Шан-Гирей, А. Столыпин (Монго), — донесли до нас признания, какой же нежный, любящий, откровенный человек он был, как он умел быть верным своим друзьям. С другой стороны, сразу видел пошлость и не желал с ней мешаться…

То же можно сказать о его отношениях с женщинами. Многие влюблялись, наверное, в эти большие, влекущие глаза… Но у Лермонтова изломанная судьба: эта громадная личность, втиснутая в узкие пределы армейской жизни, мечется и допускает ошибки. И вот, я вижу, как он обнял за плечи, утешает в Ялте влюбленную в него девицу Реброву – и тут же, он может допустить такой поступок, о котором сам потом будет жалеть…

 

Это был человек, отличавшийся безумной храбростью. Генерал Галахов не пускал его в бой, потому что подпоручик летел всегда впереди, словно искал смерти. Так Лермонтов стал адъютантом… Однако удержать его было невозможно, и мы знаем по воспоминаниям, что «музыка пуль» — это было именно то, что ему нравилось. В какой-то момент он возглавил отряд охотников – разведчиков, которые по ночам врывались в аулы, — а в этом отряде собрались сливки, самые отчаянные гусарские головы.

Несколько раз он был представлен к награде за личную храбрость. Но орден мог дать только царь, а царь его ненавидел, и были на то причины…

Думаю, в этом человеке мы имеем величайшую потерю для русской культуры за все времена. Замыслы, которые в нем зарождались, глубина, на которой бродил его могучий ум, обещали дать слишком многое! Это чутко понял Белинский. А наша задача сегодня не фантазировать по поводу его поэзии, а хотя бы восстановить утерянные основные значения.

Чтобы его понять, Лермонтова надо изучать с какой-то верной позиции, понять главное в нем, выделить основной стержень его творчества. Это, на наш взгляд, безусловно, поэма «Демон». Именно демонизм, смятение духа перед высшим его, бессильный порыв к Богу из мирской скверны,

Где преступленья лишь да казни,
Где страсти мелкой только жить,
Где не умеют без боязни
Ни ненавидеть, ни любить…

— вот главное в Лермонтове, и именно отсюда, от бессилия преодолеть бессмысленность жизни вне Бога, и его одиночество, и образ странника, и мрачный скепсис по отношению к веку сему…

Так понятая, поэзия Лермонтова становится поэзией высшего порыва, максимального напряжения и сублимации.

 

Миссия

ранний мотив

Школьная тема «Миссия поэта» (в ее наиболее благозвучном и верном варианте) вся нацелена была на утверждение свободы и отверженности: отверженность – это понятно, потому как поэты жили среди этого ужасного «света», их никто не понимал и пр. (теперь поняли)

Что касается свободы, то это гораздо интереснее: ее как бы выдавали поэту, «избраннику небес» в виде исключения в стране, где ею и не пахло; но свобода для поэта – тем более если он стал давно памятником – штука совершенно безопасная…

Если рассуждать серьезно, так обе эти темы там имеются, только вот у Лермонтова, мне думается, пафос темы совершенно в другом; и чтобы это понять, я попробую читать не известные всем последние его шедевры, а ранние стихи 1830 года: уже там тема вполне сформирована.

К тому же, возможно, именно эти стихи 15-летнего мальчика будут более понятны продвинутым учащимся сегодняшнего дня, чем «Пророк» или «Дума», там ведь требуется уже совершенно другая подготовка.

 

В 15 лет он задает вопрос, зачем все это писание? — стихотворение «1830 мая 16 число»:

Боюсь не смерти я. О нет!
Боюсь исчезнуть совершенно.
Хочу, чтоб труд мой вдохновенный
Когда-нибудь увидел свет;
Хочу – и снова затрудненье!
Зачем? что пользы будет мне?
Мое свершится разрушенье
В чужой, неведомой стране.
Я не хочу бродить меж вами
По разрушении! – Творец,
На то ли я звучал струнами,
На то ли создан был певец?

Собственно, в человеке тут просто страх «исчезнуть совершенно», иной причины нет, чтобы посвящать творчество, этот крестный путь к гибели – людям; у высокого творчества, у этой красоты нет некой сверхзадачи, он не может прочесть миссию.

Вот, он горюет над усыхающим деревцем (ст. «Дереву») и вдруг завершает так:

Ужели также вдохновенье
Умрет невозвратимо с ним?
Иль шуму светского волненья
Бороться с сердцем молодым?
Нет, нет, – мой дух бессмертен силой,
Мой гений веки пролетит;
И эти ветви над могилой
Певца-страдальца освятит

Тут рождается какой-то интересный образ…

Деревце над могилой, вечный, любимый его образ, который пройдет через всю его короткую жизнь; собственно великий творческий дух, гений – что же он создает в этом мире? – освящает деревце над могилой, вот его мир, вот человеческий уголок, придел грусти и памяти.

Иначе говоря, высокое творчество способно создать знак, оставить след, но оно ничего не изменяет в этом шумном мире вокруг.

Мы никогда не сможем понять смысл творчества, это великое открытие мира, взлет слишком противоречат смертности рода человеческого; недаром образ могилы преследует его: это сознание обнажает самые сокровенные и базовые противоречия нашего существования

На то ль он жил и меч носил,
Чтоб в час вечерней мглы
Слетались на курган его
Пустынные орлы? («Могила бойца»)

Собственно, творчество, для него, есть единственная настоящая жизнь; вот строки из стихотворения «Смерть»

Оборвана цепь жизни молодой,
Окончен путь, бил час, пора домой,
Пора туда, где будущего нет,
Ни прошлого, ни вечности, ни лет;
Где нет ни ожиданий, ни страстей,
Ни горьких слез, ни славы, ни честей.
Где вспоминанье спит глубоким сном,
И сердце в тесном доме гробовом
Не чувствует, что червь его грызет.
Пора. Устал я от земных забот

Но надежды, страсти, слава, слезы – это все и есть жизнь поэта, которая неизбежно должна быть оборвана равнодушьем и той смертью, которая приходит не в роковой час конца – она тут, среди людей, это ее мир;

и в этом мире смерти творчество невозможно, оно превращается в плач

Пускай меня обхватит целый ад,
Пусть буду мучиться, я рад, я рад,
Хотя бы вдвое против прошлых дней,
Но только дальше, дальше от людей.

И цепи:

…Что цепь моя несокрушима,
Что мой теперешний покой
Лишь глас залетный херувима
Над сонной демонов толпой

И тут интересная деталь: все его состояния не от мира сего; этот человек со всей рельефной ясностью показал чудо преображения: он действительно иной и его томит или смешит привычное для обычного человека: связи – цепи, покой – греза, и пр.

Он тут гость, раб земного тяготения, пленник материи:

Душа моя должна прожить в земной неволе
Не долго…

Собственно, иным не может быть настоящий поэт (именно поэтому смешны какие-либо разговоры о «советской поэзии» — такой поэзии не существует, потому как там, кроме двух-трех имен, сплошная материя и здешнее; там есть (у одного) тоска по небу – нет небес).

Однако зачем нужна слава? – в одноименном стихотворении он верно подмечает:

К чему ищу так славы я?
Известно, в славе нет блаженства,
Но хочет всё душа моя
Во всем дойти до совершенства

Гениальное прозрение: совершенство невозможно, и об этом действительно знает лишь гений; и он использует самые разные приемы создания иллюзии, поскольку лишь от одного он не может отказаться: от этого вечного стремления, погони за идеалом.

Одна лишь сырая могила
Успокоит того, может быть,
Чья душа слишком пылко любила.
Чтобы мог его мир полюбить

Это тоже для него традиционный мотив: мир не может вместить этой муки, не может понять поэта; творчество прикровенно, превосходит земной удел, и потому все связи между поэтом и людьми – условность или игра теней.

Для нас совершенно непостижимо это беспокойство, томление и метание, мечта о невозможном на фоне убогой реальности мечущихся мошек; он отрешен – и отрекается от земного; в исповеди «1831-го июня 11 дня» пишет:

Я плакал; но все образы мои,
Предметы мнимой злобы иль любви,
He походили на существ земных.
О нет! всё было ад иль небо в них…

Кстати, тут же он раскрывает природу творчества с той же самой стороны, чем и в совсем ранних стихах:

Пыл страстей
Возвышенных я чувствую, но слов
Не нахожу и в этот миг готов
Пожертвовать собой, чтоб как-нибудь
Хоть тень их перелить в другую грудь

Дело не в том, что он желает кому-то преподнести стихи; кого-то просветить, приобщить к красоте и пр. – нет, это просто способ совершенствования бытия, потому что только выразив – понимаешь, только в совершенстве, в цельности миросозерцания, в полноте творческого видения — правда.

 

Это его сокровенная мысль о поэзии как совершенстве бытия, а потом он напишет «Пророка» и другие стихи, в которых будет сетовать на холодность и тупость, и жестокость толпы; в одном из последних своих шедевров он выйдет в ночную степь и на пустынной дороге увидит звездное небо, и утвердит свою вечную связь с Богом.

У него то же видение поэта как самобытного и абсолютно свободного творца, как и у Пушкина, только между ними, мне кажется, существенная разница в том, что предтеча полагал поэзию игрой, иногда забавлялся, иногда серьезно творил шедевры, но жизнь и поэзия, в целом, были одно.

Тут поэзия и есть жизнь, а творчество есть высшее дыхание настоящей жизни, чему мы и должны у него неустанно учиться.


1. Цит. по Академическому собранию под ред. проф. Абрамовича, изд. Спб, 2005, т.5.

В.Б. Левитов
26 декабря 2017

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление