Отчаяние

/по книге Кьеркегора «БОЛЕЗНЬ К СМЕРТИ»/

Христос сказал о смертельно больном Лазаре, что «Его болезнь не к смерти…» /Ин,11.4/, и Лазарь умер, но ожил; болезнь была побеждена, смерть оказалась только ступенью к жизни вечной. Лазарь не испытывал отчаяния и безнадежности, потому что уповал на Христа. А вот настоящее отчаяние есть «болезнь к смерти», которую человек должен победить.

Уныние — самый страшный грех в православной этике. Отчаяние сильнее уныния, оно возникает как порыв и, тем самым, естественнее, и в нем сохраняется надежда на спасение. Чтобы понять это, постараемся дать определения согласно изложенному у Кьеркегора.

 

ОПРЕДЕЛЕНИЕ

1/ Человек есть синтез между конечным и бесконечным, духом и природой, отсюда, «человек еще не личность», в нем нет цельности, единства начал. И своими усилиями он может только загнать себя глубже в пропасть отчаяния. Он не проходит отчаяние, а мирскими усилиями ума и воли отсекает его, а вместе с ним и все корни, питающие возможный рост и спасение.

2/ Выход в ситуации, когда «личность содержится прозрачно в установившей ее силе» /14/, а для этого, разумеется, ей следует пройти все пути, на которых она может найти нечто, победить самонадеянность и отчаяние.

3/ Отличие естественного человека от христианина в том, что первый воспринимает эту болезнь как слабость, недиалектически; обыватель всячески избегает отчаяния и делает веселое лицо. Но «осознание этой болезни знак избранности христианина и победы над природой, отличие от зверя, а победа над нею есть благодать…» /15/

Таким образом, отчаяние есть величайший дар, знак избранности и, в то же время, быть в отчаянии — великая беда и боль, оставаться и пребывать в этом состоянии есть разрушение личности. Отчаяние — опаснейшее и самое плодотворное чувство или состояние.

И отчаяние есть установление связи, т.е. это долгий процесс, в котором душа ищет себя и свое, отвергая многие возможности; часто ищет вслепую, создавая синтез, а в синтезе таится возможность ошибки. Это творчество, а творчество — всегда величайший риск.

4/ Отчаяние — метафизическая болезнь, тут «нарушена связь с собой» /16/ и в борьбе с отчаянием человек все время приходит к этой изначальной связи, к духовной основе своего существования. Это сознание героя, который не может существовать вне цельности и пойдет на гибель во имя обретения этой цельности. Если нарушена основная духовная связь, он не знает покоя, личность его раздваивается, а он именно потому и герой, что ощущает, сознательно строит свое «я».

В отчаянии человек может пройти и превзойти страх смерти, потому что душа его различает беду большую, чем сама смерть, понимает, что смерть не конец, но начало. Это состояние, в котором «опасность так велика, что смерть становится надеждой…» /18/

5/ Но отчаяние не дарует смерти, в этом еще одна его важная черта. В отчаянии таится высшая надежда, которая не дает смерти. В этом плане, тривиальный самоубийца всегда человек духовно бедный, ему не известны высшие надежды и само отчаяние, поэтому он и ломается от первого же испытания. За болью не видит надежды.

Тут человек пытается избавиться от себя, уничтожить свою личность, которую осознает недостаточной, слабой, ничтожной. Он мечтает стать Цезарем часто потому, что желает уничтожить данное, понимая, что Цезарем ему не стать; так мальчик мцыри бросает вызов всей могучей природе, так наш Раскольников ставит перед собой страшную и для нормального человека невыполнимую задачу: пытается уничтожить себя как личность, ненавистное ему «я», пребывая в состоянии отчаяния, или, словами Кьеркегора, «пытаясь свести себя к нулю» /19/

6/ «Я», личность — это великий дар и великая ответственность человека: он не может отречься от них и не может разрешить страшную дилемму отчаявшейся души. И дело не в том, чтобы разрешить проблему — надо поставить и признать ее.

7/ Отчаяние универсально, люди просто не замечают его, привыкли к нему, не желают различить и пр. Вряд ли есть хоть один человек, совершенно не знающий настоящего отчаяния. Такой человек был бы как зверь. Жизнь его не имела бы смысла.

Отчаяние — чисто духовное состояние, а потому метафизично и неопределимо до конца. Часто состояние отчаяния заключается в «неосознании себя духовным» /25/ — удивительно точная мысль, — и часто счастливые и любящие находятся именно в состоянии самого настоящего отчаяния именно потому, что коснулись вечного и прекрасного, были в раю, который на земле — утопия и невозможность.

И надо быть готовым к этим метаморфозам и парадоксам земного отчаяния. Кроме того, оно ведь требует глубины, развития, силы воли, чтобы «мыслить не о чем», углубляться в метафизические бездны — без этого даже самые «красивые и счастливые» не смогут, указывает Кьеркегор, «проскользнуть сквозь жизнь» /26/, а если и смогут, их ждет все то же отчаяние, одновременно божий дар и ужасная бездна, ожидающая человека.

 

ФОРМЫ И СТАДИИ БОЛЕЗНИ

1/ НЕОСОЗНАНИЕ

Человек должен стать конкретным, т.е. реализовать то противоречие, которое дано ему как задание. Тут выписываю главную формулу современного экзистенциализма:

Человек становится собой в отчаянии, осознает он это или нет; потому что каждый миг своего существования «Я» находится в процессе становления…» /30/,

а быть более собой значит быть менее в отчаянии.

Но если человек не в силах осознать себя ясно, то тем менее его можно объективно определить: именно главное и определяющее в нас, отчаяние, невозможно определить прямо — только путем антитез или средствами искусства, что, разумеется, отвергает возможность каких-либо гуманитарных «наук», которые могут описать многое, кроме отчаяния, которое является определяющим в любой теме, ибо все порывы к бесконечному рождают и рождены отчаянием, и от муки бесконечности, от Непостижимого человек может найти укрытие только в Боге. /30/

А почему не в фантазиях, например? Абстрактных размышлениях? Строить свои миры… Потому что в этом случае «личность все более распыляется, становится в конце концов абстрактным сентиментом и теряет человеческую природу…» /31/ — очень важный момент и поразительная психологическая интуиция.

 

Дело в том, что у знания свои законы. Истинное знание о мире связано с знанием личности о себе: «Чем более личность сознает, тем более сознает себя»; т.е. знание о чем-либо укоренено в самой личности, иначе оно становится бездушным и пустым, «античеловеческим знанием» — чем более ты узнаешь, тем более холодное и античеловеческое это знание, т.е. тем дальше оно от истинного знания! Ты складируешь холодные дефиниции, но в них нет смысла, потому что личность твоя не участвует, интуиция и чувство отторжены от собственно познания — точный портрет иных ученых голов, — причем Кьеркегор сравнивает такие головы с русской игрой на балалайке, где звучит одна нота в бесконечных вариациях…

Разумеется, такое знание не углубляет, не возвышает — оно дробит и уничтожает личность. Нам надо всерьез задуматься об этом, ведь если ученый хочет исследовать и сводить тайное к чепухе — это его дело, и если правительство желает это дело финансировать — это тоже его дело, однако когда мы начинаем так учить студентов педвузов, когда выбиваем живое и заменяем его этой мертвечиной, мы именно, по Кьеркегору, дробим и подавляем личность, убиваем живую и ищущую душу.

Ничто не теряется так тихо и спокойно и незаметно, как личность /33/

Итак, антитеза в том, что в этой бесконечности человек рискует оторваться от земли и утонуть в фантазиях, потому что в Боге утонуть нельзя: страшное отчаяние и ужас вызывает одна мысль о стоянии перед Его лицом! Бесконечный, он жаждет конечного. С другой стороны, конечность, здешность есть ограниченность и узость, и в человеке всегда родится жажда бесконечного. Это тоже род отчаяния.

Такой человек пускается в мир, достигает отличий, пытается нагрузить их на невидимую чашу весов, чтобы перевесить отчаяние по бесконечному, однако в конце концов /все мы читали «Скучную историю» — впрочем, об этом все у Чехова/ видит, что чаша его легка: «личности нет», он пуст, и никакие достижения и награды не перевесят этой страшной жажды по непостижимому и вечному…

 

2/ ВОЗМОЖНОСТЬ И НЕОБХОДИМОСТЬ

Тут личность ощущает долг, необходимость, которые сжимают жизненную сферу, это насилие, и она ищет свободы как возможности; с другой стороны, безграничная возможность /например, в случае с талантом/ становится все более абстрактной, вне необходимости, а часто и угрожающей и индивидууму, и обществу.

Все вокруг становится все более возможным, потому что ничто не становится актуальным. Наконец, все кажется возможным, возможности безграничны, и именно в этот момент личность поглощена бездной возможного… /36/

Человек становится миражом — рекомендуется почитать гончаровский «Обрыв», там есть такой герой…

Актуальность есть сумма возможного и необходимого… /36/

Человек должен осознать себя, понять ограничения, как и требования к себе — это путь становления и самопознания, способ стать конкретным. Реальным человеком, а не тенью и не фантазмом. Ужасно сложно для раба необходимости открыть возможности человеческого бытия: об этом мы читаем у Кафки! — как жутко бросается на дверь его человек-жук! Однако еще трагичнее положение талантливого человека, творца, потерявшего берега спасительной необходимости. Он рискует просто погибнуть.

 

3/ ОТЧАЯНИЕ В ЗЕРКАЛЕ СОЗНАНИЯ

Отчаяние тем сильнее, чем глубже понимание, осознание его. Погружаясь в этот смерч, человек испытывает его вполне.

Самое сильное отчаяние испытывает дьявол.

И мыслитель может «водрузить гигантскую пирамиду», однако это будет храм пустоты, если мысль не основана на осознании отчаяния, на психологически глубоком анализе состояния души в мире, души перед Богом. /Написано, конечно, о Гегеле, с чьей философией зрелый Кьеркегор порвал: это пустой дом, где никто не живет/

Отчаяние — это отрицание, неведение его — отрицание вдвойне. /44/

Ведь такой человек игнорирует свое духовное состояние и развитие, он надежно упрятан в бездне отчаяния, игнорируя ее, он похож на страуса… Он не осознает своего духа и себя — духовным существом, он, собственно, и не понимает и не может анализировать свое состояние. В писаниях Кьеркегора очень резко выделена и полностью доказана мысль о необходимости зрелой философии для утверждения сильной духовной позиции и истинной веры. Без нее человек чаще оказывается беззащитным перед энигмой отчаяния.

Другой важный момент в том, что человек тут как бы отвергает Бога, выходит из-под его эгиды. Ведь в таком полном отчаянии самоубийство — единственный выход, и перед самим собой человек способен на него, это не грех /оно не было грехом в Греции/, оно грех только пред лицом Бога. Таким образом, единственным спасением является признание духовного долга.

 

4/ ОТЧАЯНИЕ — ЭТО ГРЕХ

Грехом является и поэтизированное отчаяние, когда человек как бы не живет, а фантазирует и «экзистенциально не может состояться» /77/; занятый своими поэтическими фантазиями и переживаниями, он становится «слишком диалектичен» и больше занят своим разочарованием и грустью, чем истинно бытием во всем его противоречии и драматизме. Суть в том, что он не может «принять этого бытия на себя, но отстраняет его от себя… и именно поэтому становится от него совершенно зависим» /78/.

У такого поэта только один элемент веры — отчаяние, они преувеличивают свою роль и напоминают несчастных любовников, которые более сами сделались несчастными, по своей воле, поскольку реально и не пытались утвердить свою любовь и веру как актуальные величины.

Бегство от себя или исключительное утверждение себя в отчаянии — в равной степени грех перед Богом, грех больший, чем у варваров, которые вообще не осознавали себя перед Богом и имели критерием только самих себя. Слабость осознанная вызывает к жизни героизм, слабость и героизм сменяют друг друга в таком человеке, но в основе лежит все та же духовная безответственность — основной корень зла всей современной жизни.

В заключение надо только пояснить это понятие греха: многие люди вообще не дошли до греха, они вне Бога, ведь только через осознание исконной грешности своей и преодоление ее можно прийти к Богу.

Не все мыслители именно так понимали отчаяние. У Достоевского оно является “единственной причиной сознания” (“Записки из подполья”): отчаяние — могучий двигатель личности, человек развивается, стремясь вырваться из этих естественных духовных тисков. Кьеркегор — духовный пастырь, и он естественным образом идет прямым путем к главной цели, в то время как Достоевский выражает сам процесс становления человека в отчаянии.

14 ноября 2018

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление