Мещанство

Мещанство — русское слово (как и прочие в этой части нашего обзора этики) — в других языках оно даже достоинство… Мещанство интересно не в типичных особях, не в жлобах, а именно в современных “мыслящих интеллигентах”.

Я написал такую притчу: “Зал ожидания”. В зале ожидания на вокзале сидят люди, и им объявляют, что поезд будет через два часа. Они сидят, ругаются… Объявляют, что поезд будет завтра. Они громче ругаются, возмущаются, ссоры между родными типа “Я же говорил, что надо лететь…” Потом объявляют, что поезд будет через неделю. А потом — через два года. И два года они сидят и ругаются, стали врагами, отделились перегородками, там грязь, колбаса в обертке, дети немытые… Они ждут. Потом оказывается, что жизнь прошла.

 

Когда мы говорим о пошляках и мещанах, в наших словах вовсе нет осуждения или раздражения. Нет ненависти или презрения к этим образцам рода человеческого — во всяком случае, не должно быть, — потому что завидовать тут нечему; это, самое главное, поразительная бедность природы. Этим я хочу сказать, что талантливый человек с трудом сумеет запихать свой дар, ослепнуть и оглохнуть, чтобы стать стопроцентным мещанином…

По сути говоря, это выродки, несчастные уроды. Первым родовым признаком мещанина является заземленность, бездуховность, когда на место высоких движений и импульсов становятся меркантилизм и цинизм. Говорят, что свято место пусто не бывает, а у мещанина именно болезнь душевной пустоты, и потому здесь вместо чувств — мыльные оперы, вместо мысли — общие места, вместо морали — суррогаты и догмы, ни одной из которых он по-настоящему не понял.

 

И это вторая характерная черта этого рода: они ничего не анализируют, они не знают ни жизни, ни души человеческой — собственно, точнее сказать, у них спит душа, спит ум, все их существо находится в состоянии небытия, ведет растительный образ жизни, вовсе не ведая духовного, т.е. собственно человеческого, бытия.

В этой апатии вся глубинная причина мещанства, тут нет развития, нет порыва, все замерло в какой-то сонной одури, лень охватила ум и душу, и тут надо признать объективную возможность омещанивания человека с ленивой душой, в которой нет порывов и вопросов, духовной жажды и потребностей в красоте.

Как избежать этой болезни?

 

Именно мещане фактом своего непонятного существования вызвали к жизни самые жгучие философские вопросы. К примеру, что такое жить, что есть жизнь? В каком случае мы можем утверждать, что данный человек жив? Вся мировая литература, по большому счету, разбирает в первую голову именно этот вопрос.

Он сложен в силу того, что биологическое бытие человека вовсе не соответствует его сути. Человек легко обращается в простое животное, в нем почему-то гаснут высшие порывы, как и просто чувства — и такой человек обращается в чудовище. Нет святынь, нет мучений, нет страдания, нет мечты. Мещанство поглотило все. Это мерзкая слизь, которая накрывает все живое в человеке.

 

Если давать простое определение, мещанство есть узость горизонта.

Такой человек ограничил свои порывы и интересы видимым и понятным, при нем невозможно никакое реальное дело — потому что дело всегда требует самоотречения и широты взгляда, умения понять других, найти общие точки, а мещанин всегда на своем, — и тут невозможно реальное развитие, потому что он всегда доволен настоящим состоянием вещей; это клоп в щели, таракан в спичечной коробке, который с важным видом сидит и шевелит усами. И в своей коробке он всегда прав.

Мещанин истошно хватается за мораль, потому что именно эта узенькая железная койка мещанской морали ему нужна, чтобы оправдать свое полуживотное бытие. Ни одной нравственной категории он по сути не понимает да и не стремится понять — у него парализован мозг, во всяком случае те высшие отделы, которые занимаются этикой или эстетикой.

Это некомпетентность человеческая, а в большинстве случаев и (вытекающая из нее) профессиональная, самодурство и все прочие известные человеческие пороки этой людской червоточины. Он именно некомпетентен, мелок, потому что любой общий взгляд для него невозможен. Вот и ненавидит талант, дар, ведь дар, напротив, предполагает общий взгляд.

 

А ничто так не оскорбляет человека, как осознание в какой-то обычный миг жизни, что он не человек, что он урод; ведь этого не изменишь, ведь он внутренне безысходно понимает, что он уже состоялся как именно такой вот человек, мещанин, убогий выродок своего рода, клоп в образе человеческом, и он слепо мстит. Кому? Ну, видимо, тому, кто стоит перед ним в данный момент, воплощая невозможность для него, мещанина, развития, роста, страдания и веры — образа и подобия Божьего.

А это есть еще одна дефиниция мещанства — уже по высокому, духовному счету.

 

Он в такой момент именно понимает не то, что вот, этот человек, его коллега или родственник, ангел или что-то в этом роде, но он видит в нем движение, развитие, вопросы и страдание — все то, чего давно не ощущает уже в себе самом. Рефлексия показывает ему ублюдочность его не состояния, но природы. Не знаю, что он при этом чувствует. Мне довольно сложно понять чувства мещанина и чувства ли это вообще, не ведаю…

 

Мелочность, придирки, издевательство, вампиризм; пустейшая страсть к внешнему порядку (который, как правило, отражает внутреннюю пустоту), дикий формализм, террор дисциплины, затыкание ртов — все это устанавливает страх мещанина, который знает, что внутренне безысходно пуст и он совершенно не способен принимать решения, менять свою жизнь, вообще жить вполне — лучше будет ждать манны небесной (как в притче), и он маскирует эту бездарность и пустоту под кромкой внешней активности. А по сути он бездельник, всегда — бездельник. И не потому что он особо ленив — это зависит от характера, — однако для настоящего дела у него нет ресурсов, вот он и выдумывает себе (и часто другим тоже) дело попроще, какую-нибудь ерунду, к которой чувствует склонность или в которой компетентен.

 

И в человеческом плане, мещанин у нас ассоциируется именно с бытом. Это бытовой клоп. В русской классике быт подчеркивает мещанство персонажа; так горьковские герои погрязают в быте, и, напротив, Татьяна Ларина вовсе лишена быта. Обломов весь день валяется на диване, однако именно раздор в его быту показывает, что тут дело иное…

Да, конечно, мещанство — царство быта, мелочных склок и дрязг, это сиюминутность и здешность, это жадность и жестокость в жадном вожделении; это жуткая скука небытия.

В этом плане, самые невинные вещи должны насторожить мыслящего человека. Аккуратность или любовь к порядку хороши, необходимы, особенно в женщине, однако они не должны стать смыслом жизни. Истеричное стремление сделать так, а не иначе, привязанность к мелочам, любовь к вещам, внимание к ним, а не к близкому человеку… внимание, красный свет! Это, безусловно, мещанская черта, погружающая человека в царство мелочей…

Так и красивые вещи, мебель, дом хороши, однако есть некая грань между стремлением к красоте и уюту и приданием этому стремлению абсолютного значения — тут человек обращается в мещанина, теряя главные жизненные ориентиры, и его уже не так волнует чувство или высокое движение, впечатление, как красивая софа…

 

Упоение мелочами составляет удобный уклад жизни. Такой человек гордится своими талантами и способностями, и здесь мы сталкиваемся с очередным уродством: мещанин гордится такими микроскопическими талантами, что диву даешься. Я знал семью, где женщина умела поразительно красиво, как считалось, стелить постель, другая красиво резала селедку — все это возводилось в ранг дарований, почти гениальности. Муж моей сестры говорил: ”Она гениально варит борщ!” — и в День Борща они забывали обо всем и потом сидели и хряпали его так, что я боялся, что уши лопнут…

Это входит в основной мещанский порок — гордыню, которая часто строится буквально ни на чем. Мещане уважают таланты друг друга и готовы всячески поощрять гордыню, чтобы в свой час проявить и свою собственную. Так они воюют с комплексами… И другим трудно их понять.

 

Это важно. Важно проявлять внимание и понимание, жить вместе с человеком, а не просто рядом с ним, оставаясь мещанином, в своем замкнутом мирке. Это всегда остро чувствовали художники — у остальных проявлялось в виде беспредметной тоски от пустоты (правда, чеховский Иванов таким образом застрелился); однако художник, живущий высокими духовными интересами, чувствующий бурно и ярко, с ужасом натыкается на каменную стену сытого мещанства, которое вопрошает его с удивлением: а в чем дело? что не так?

И невозможно объяснить. Вы говорите на совершенно разных языках, потому что у мещанина свой язык, свой понятийный аппарат, там нет абсолютных величин, все относительно (об этом пел с сарказмом Высоцкий) — любая ваша боль, любая драма обращается в пошлый фарс в его голове, ибо там принципиально невозможны духовные драмы!

 

Мещанство возникает из густого теста пошлости и есть царство суррогатов. Это важное его определение. Тут все подделка. Мещанину не нужно ничего настоящего. Поддельные драгоценности придумал мещанин, а не вор, потому что вору нужны настоящие, чтобы их красть и продавать. Это насущная потребность, хотя можно оспорить ее нравственность… А у мещанина нет насущных потребностей, нет живых чувств. Мещанину нужно, чтобы все признали, что на нем драгоценности, что у него есть любовь, что он патриот, что любит жену (мужа, сына), что он счастлив. Он вечно убеждает в этом в первую очередь самого себя.

Это человеческая неполноценность, и, конечно же, неполноценность морали. У мещанина нет морали. Она ведь вытекает из веры, а он верит лишь в карающего страшного Бога, непонятное существо из диких снов, и мораль для него не образ жизни, но только меч. Типичная (правда, трагическая) мещанка — Катерина в «Грозе». В этом плане достаточно сказать, что мораль — это некое переживание божественного в миру, мораль — духовное мучение, на которое он совершенно не способен.

 

Мещанство — царство покоя, однако не того покоя, о котором мечтали великие поэты. Это затхлый покой вековой скуки, недвижимость чувств, идей, мечтаний, когда любое движение выводит его из себя, бесит.

Но, вероятно, я что-то здесь преувеличил, а именно, придал мещанину черты натуры демонической, мятущейся и несчастной, а он не таков. Трудно выразить именно эту черту — а я ее всегда находил у настоящих коренных мещан, — это спокойствие твари, в котором ничто не шевелится, а когда шевелится, когда возбудите его чувство или мысль, он ненавидит вас, бросается и начинает бить, мстить, отбивать частицы Смысла, которые возникли в беседе…

Именно в этом объяснение (и отчасти — оправдание) той мешанины дурных свойств, которой мещанин сразу поражает вас, например, его черной неблагодарности. Однако он ведь не понимает добра, не умеет ценить того благородства или тех жертв, коих в нем нет. Человек умеет ценить только то, что ощущает в себе, что знает. А мещанин ничего не знает.

 

Не всегда картина столь мирная, и покой тоже дан не всем. И чаще возникает самое страшное — воинствующий мещанин, потому что мещанин по природе своей воинствующий, он защищает собственное убожество, как защищают последнюю пядь земли. В этом плане интеллигент вечно мягкотелый, по натуре — демократ и допускает самые разные позиции, у него всегда есть путь отступления, дальние рубежи. У мещанина их нет!

Воинствующий мещанин не желает просто защищать свои устои — только в том плане, что лучшая защита — нападение; он атакует, он внедряет всеми силами свой образ жизни — а почему столь редки воинствующие поэты или интеллигенты, святые или влюбленные и столь часты воинствующие мещане? Наверное, потому что они спокойны только в толпе, мещанин органически не личность, и ему нужна тотальность. Убогий разум его требует победы, полного оправдания, ведь ему совершенно неизвестны высокие человеческие состояния: наша тревога и наша вера, смутная надежда, светлая любовь…

 

Он не понимает сложности самой жизни, ее парадоксальности, мещанин не знает парадокса, и любая абстракция для него — бред.

Отсюда, все тоталитарные режимы тоже созданы воинствующими мещанами, ими поддержаны и питаемы. Это самое понятное: мещанин боится диалога, дискуссии, он не в силах повернуться во взгляде или идее, он неповоротлив, как динозавр, и потому раз понятая позиция остается единой навеки — какой кошмар!

 

Мещанство неразборчиво; да, мещанство соединяется с чем угодно, у него нет, собственно говоря, лица, и мещанин-поэт, орудующий бытовыми, банальными образами и ассоциациями и полагающий именно в них конечную цель искусства, стремящийся ублажить таких же, как он сам, мещан, — рядовое явление современной жизни; и мещанин-интеллигент — тоже типичное явление; тут соединились внешняя интеллигентность с внутренней пустотой и пошлостью, и не сразу отличишь кто есть кто…

Именно эта способность вобрать в себя что угодно и отразить на лице любые черты, хамелеонство мещанина, самое опасное и обманчивое. Но это тоже еще не все…

Дело в том, что тут есть некий более широкий, я бы сказал, космологический, контекст. Кому принадлежит этот мир? Да уж, верно, не интеллигентам и не поэтам! Мещанам он должен принадлежать по определению. Однако в них мало духа, кишка тонка! Вот и возникает явление мещанина-завоевателя, таковы герои Бальзака, и, кстати, напрасно их западные критики сравнивали с героями Достоевского. Раскольников именно не желает стать вошью дрожащей, мещанином, именно желает разорвать эту сеть любой ценой — даже ценой убийства, в то время как растиньяки “завоевывают Париж”, и он — высшая мечта, конечная цель бытия, что для русского героя только слова, только внешний повод к действию (стать Наполеоном).

 

Итак, мир принадлежит нам, значит следует его завоевать. Толчок к действию дает не мещанская воля, а причина кроется глубже и от этой воли не зависит. Поэтому любой воинствующий мещанин — раб своей доли, он не может не гадить и не может не портить людям жизнь, он обязан превратить этот мир в царство мещанской скуки. Забавно!

Только учти, что нельзя трогать его, отнимать нечто, что он полагает своим, завоеванным: только тронешь, сразу последует бешеная реакция. Это похоже на то, как отбирать у инвалида его костыль.

 

Наверное, есть и более общие идеи, связанные с этим славным отрядом двуногих. Учителя и ученики, отцы и дети сменяют друг друга, наследуя образ жизни, уклад. Этот уклад определяет большинство решений, которые человек принимает в жизни. У нас он был разрушен, и советское мещанство воцарилось, заменив собой вековой уклад русской жизни. Почему его надо было заменить? Видимо, потому что без уклада ничто не развивается, человеку нужны эти нравственные рельсы, какие-то лекала.

Лекала… Нация вырабатывает их веками, а если их разрушили, то существует общее движение стада, чисто мещанский быт, который и втягивает сотни новых юнцов… Говоря о чисто мещанском быте, имею в виду отсутствие реальных духовных и даже бытовых традиций, светлых праздников, каких-то законов общежития, элементарных правил вежливости, доброжелательности. Именно в такой атмосфере процветает не уличное грубое, а наше интеллигентское тихое хамство: мещанин никого по-настоящему не уважает.

Главное — жизни не знает, не видит, не ощущает… Вот несколько примеров:

— человек судит всех подряд, полагая себя нравственным совершенством,

— выступает носителем высокого принципа, одновременно преследуя сугубо меркантильные цели,

— судит о людях по внешним чертам и совершенно не интересуется сутью,

— имеет ясную цель в жизни, к которой и сводится вся жизнь,

— иронично и саркастически воспринимает высокие помыслы, творчество,

— не имеет точки зрения, идет на поводу у других, у общего убеждения, сложившихся общих позиций,

— жаждет довольства и окончательности счастья здесь и сейчас,

— совершенно не способен воспринять мысль об относительности всех благ земных,

— мыслит о жизни как чем-то мелком и банальном, вообще, повторяет банальности —

все это мещане, как бы они ни прикрывались глубокомысленными масками.

 

И у молодежи нет сил этому противостоять. Это происходит совершенно естественно и постоянно и не имеет ничего угрожающего на взгляд постороннего наблюдателя. Вас пихают в тот институт, где удобнее, на ту работу, где проще, и т.п. — и вдруг вы осознаете, что не в силах уже вырваться из этой удобной и засасывающей колеи. Известная и грустная история.

Инстинктивные судороги типа рок-музыки или хиппи длятся недолго и это вовсе не средство. Масс-культура наваливается грудой пошлятины, вынуждает следовать за всеми…

 

Именно поэтому борьба с мещанством подразумевает, во-первых и самое главное, — давить его в себе самом, а также некоторую безжалостность и резкость в отношении мещанства вокруг тебя. Переделать же мещанина, исправить его невозможно. Мы тут не будем говорить о том, чтобы исправить целый уклад… Или философию жизни!

Философский смысл этого понятия очень интересен. Мещанство — охранительная идеология, точнее, это даже не идеология, а некое состояние (как животное состояние) — в том смысле, что оно как бы оберегает человека от порывов и подвигов, прыжков и гримас. И от любой философии тоже. Поэтому закрывает небо, закрывает землю, человек оказывается в черном ящике привычных движений, нет горизонта, одна колея.

 

Мещане исказили все, вообще, искажение — основной результат их бытия на этом свете; в частности, семейная жизнь оказалась совершенно в их ведении, и наступила эпоха семейных катастроф. Почему же они не могут построить нормальную семью — ведь что можно сказать (без предварительного анализа, что всегда, как оказывается полезно) — это следующее: мещанин — отличный семьянин.

Это не так. Мещанская семья (это остро чувствовал Горький, выходец именно из мещан) — убогое сосуществование людей, которые находятся на пределе, на грани падения, утери человеческого облика, и они всеми силами цепляются друг за друга, возводя бесчисленные табу, применяя жестокость к детям — любой ценой стремясь удержать этот рубеж! Мещанская семья чем-то напоминает мне оборону Сталинграда.

Это борьба за жизнь. Борьба — типично мещанская категория, потому что человек, совершенно лишенный талантов и дарований, борется за все — о, как мы не понимаем значения этой борьбы, как недооцениваем его возможности!

 

Вы член его семьи, вы получаете некий ярлык, и ни в коем случае вы не сможете сбросить это ярмо, отречься — родственники сразу набросятся на вас, чтобы привести к общему знаменателю — главное в этой семье, потому что там нет понятия личности, есть ячейки, которые заполнены насекомыми…

У вас юбилей брака — праздник, у вас родился внук — вы обязаны радоваться. А если мне тошно, если я чужой в этой семье? Преступление. Третьего не дано.

Но, господи, поймите, кричу я, если я живой человек с живыми чувствами (говорю уже на ином языке — никто ничего не понял) — поэтому разрыв, непонимание, вражда в моей семье страшно ранит меня — душа кричит! Не до радости мне! Должен радоваться — точка. Они не понимают слова “живой”. А я что — неживой? Это, для них, даруется автоматически… Разговор бессмыслен, не поймут…

 

Мещанин все время себе что-то доказывает, он в постоянном процессе самообольщения и самовнушения, и его самодовольство и самолюбование растут неудержимо, обращаясь в банальную манию. У него мало реального, мало ощущений как фактов жизни. Например, вот, я испытываю тоску, и признаю, что это тоска, мне трудно, плохо и т.п. Мещанин с тревогой смотрит на одиночество или тоску, он сбивается в кучи и все время убеждает себя, что счастлив. Это нетрудно при такой суррогатчине в башке.

Поэтому с ним трудно общаться, очень трудно жить! Ты никогда не понимаешь, что в этой голове, что он на самом деле чувствует. Он все врет: ты оказываешься в каком-то мареве, где, вроде бы, все есть — и нежность, и честь, и мораль, и мечта, однако в какой-то страшный момент открываешь глаза, разгоняешь туман и видишь пустоту. Это, опять же, можно найти в огромном количестве типов и вариантов у Чехова.

Все-таки, самой характерной чертой типа я бы назвал совершенную неподвижность внутреннего мира, мертвенный покой души, то есть пошлость, там никто и никогда ни на йоту ничего не изменит, не подвинет его ни влево, ни вправо, и, кстати, я не раз замечал, что самих мещан это ужасно волнует (чего не увидел Гоголь, который писал именно это). Они чувствуют здоровым началом своего сознания или интуиции, что тут что-то не так. Например, в советское время они все оправдывались, что, мол, сверху спускают всю эту дурь, протухшие лозунги и агитки, “линию партии” и пр. чепуху, а теперь мы видим, что до сих пор им любы все эти лохмотья, и вовсе не оттого, что верят во что-либо (мещанин органически ни во что не верит, кроме себя), а потому что самым страшным является любая смена, изменение, подвижка. Он не способен к преодолению, настоящей внутренней борьбе.

Кстати, самоубийство — это совершенно мещанский акт.

Status quo. Это идеология мещанина, и мне иногда кажется, что, попади он в самый ад, и там он ратовал бы за сохранение существующего порядка вещей. А status quo есть результат косности сознания, и только; и это сознание всеми средствами препятствует любому движению и развитию, ненавидит вопросы и усложнения. Оно вообще существует не как человеческое живое сознание, но как набор догм.

 

Естественно, мыслитель и поэт — первые враги пошляка и мещанина. Потому что их дух в движении и развитии, их ум ужасается этому болоту, именно тому, что не какое-то постороннее существо — человек, мой духовный собрат, воплотил в себе эту мертвость и скуку небытия. Я всеми силами стремлюсь утвердить начала противоположные.

Герои Сервантеса или Рабле разбивают именно неподвижность мещанского быта. Значение Кихота не в том, что он “помогает вдовам и сиротам” (как это описано в учебниках) и не в том, что он “рожден возродить век золотой”, — это прекрасно, но пафос его не в этом и все его основные усилия направлены не на это: он человек, который видит в обыденности сказку, в тазе — шлем, в мельницах — великанов, он несет в себе светлые мифы и верует в Бога.

В нем неистребима вера в чудо и любовь, идеал и искусство, он не сводим к элементарному интересу и потому никогда не может быть понят ни одним мещанином.

 

И в русской литературе ужас перед мещанством, начиная с гениального Герцена, захватил лучшие умы. Мещанин не Обломов, а как раз Штольц с его кипучей деятельностью во имя… золотого тельца. Не Кирсановы, а именно сияющий герой Базаров, с его узостью и прагматизмом. У Чехова интеллигент испытывает уже просто немой ужас, и несчастный дядя Ваня не ведает, как ему вырваться из этого болота, но еще хуже, когда он сталкивается с человеком, у которого нет ни Родины, ни земли, ни любви, ни верности, ни чести — ничего нет!

Но надо жить.

Кстати говоря, мы сегодня видим и некоторый экстремизм русской классики в отношении к мещанству, что было неизбежно. Ужас перед этим чудовищем был праведен и плодотворен. Тем не менее, мне кажется, Чехов задал безнадежную, чисто интеллигентскую тональность этой вселенской проблеме. А она вечная, с ней нам жить, а не кричать в немом ужасе и не стреляться в полном мраке отчаяния…

Возможно, нам следует преодолевать чеховские безнадежность и обреченность, в то время как и сегодня именно его герои стали самыми популярными и хрестоматийными. В качестве противоположного примера приведу хоть Набокова, у которого мещанские отбросы часто вычеканены одним сравнением или эпитетом и отброшены на обочину жизни…

 

Вопрос о интеллигенции вообще основной в силу того, что нас не столько интересует, как живут люди “вообще” — нас интересует, как живет интеллигент, во что верит носитель культуры и ценностей. А это связано с вопросом о идеалах.

Идеалы можно сравнить с опорами, стержнями — нет их, и тотчас пустота заполняется ерундой, мелочным и преходящим, воцаряется мещанство. И единственный совет, который тут уместен, — надо стремиться. Надо “восходить душой алкающей” (Бл. Диадох) на высоты творчества или чувства, лирики или высокой мистики Писаний. Только это способ победить вездесущее мещанство.

Оно теперь в нашей интеллигентской среде перестало быть таким явным и торжествующим, однако люди, замыкающиеся в своих скорлупах, привычной психологии, привычной модели жизни, люди, ни во что не верующие и не желающие ничего, кроме текучки, которую ненавидят, — миллионы слепых, которые даже уже не жаждут света… Это грустное зрелище.

***

Какой же из всего этого вывод? Печальный. Все мы живем среди перечисленных форм жизни, и как в диком поле, поросшем бурьяном и всякой дрянью (это хорошо описывал Гоголь — см. поместье Плюшкина), надо искать: искать настоящее, живое, светлое, верить, что оно есть. Я заметил у некоторых юношей апатию и пессимизм, сознание того, что в этом мире много дряни и надежды на духовное бытие весьма условны, — это не так. В диком поле цветов мало, но они есть.

 

Второе — это то, что перед человеком огромная опасность. Пошлость и мещанство душат все живое, сужают горизонт, обрекают на полуживотное существование, погружают человека в омут мелочных страстей, полужизни, полулюбви. Он обречен нести только ложь, приносить вред, боль себе и другим; не знает ни настоящих чувств, ни настоящего Бога; уметь различать настоящее бытие и мещанство — это есть главное умение интеллигента.

По сути, не надо бороться, надо различать. Этим тонкий мыслитель Чехов отличается от полуинтеллигента Горького. Да, надо понимать, что даже наша классика вобрала в себя пышный цвет пошлости, надо видеть неглубину горьковских героев, пошлое “я” Маяковского или булгаковское любование Воландом (или Йошуей!); и гетевского “Фауста”, в котором пошлость бьет, по выражению Набокова, “густой струей”…

 

Пошлость стережет на каждом шагу художника и поэта. Северянин, с его тонким чувством слова, может рассыпать намеренные банальности, а Надсон, глубоко серьезный в описании банальностей, насквозь пошляк. В 60е годы мы полагали, что есть непошлые поэты, умеющие выдать свежий эпитет, но теперь вижу, что сам поиск свежего эпитета или метафоры (как у Вознесенского) может быть пошл, если нет свежести чувства, яркости образного мышления, глубины мироощущения. Тут бегство от пошлости становится пошлостью!

Настоящий художник всегда борется с этими пороками насмерть. Его волнует его собственная судьба. Потому что судьба художника — трагедия. Его мало касаются, например, жестокость или ложь политиков, коррупция или нестабильность семьи. Кто пишет об этом, тот не настоящий большой художник. Большой художник понимает, что мещанство и пошлость приперли его к стене, обрекают на одиночество и гибель.

Тут его личная трагедия, оттого и пафос настоящий. Тут обреченность и поражение, потому что он интуитивно понимает, что не может идти один против целого мещанского мира. Тут болезнь в самом сердце, в глазах любимой, в душе ребенка…

 

Третье — конечно, перечисленные тут явления тесно связаны друг с другом. Обывательский мирок, защищенный пошлостью, грубым и поверхностным отношением ко всему. Пошлость — как бы щит, мещанство — копье, и пошляк атакует, победно шествует по миру, точнее, над миром, поскольку ничего в нем не понимает и не умеет насладиться трофеями своей бесконечной борьбы…

Вот самый типичный пример. Манера некоторых женщин унижать мужа, выискивая его недостатки, преодолевая таким образом свою собственную неполноценность, объединяет все три порока. Это мещанство, потому что сужение человека, схематизация его: он умеет, например, столярничать, а больше ни черта не умеет и не понимает. Но таланты и умения человека нельзя свести к одной фразе. И там, где человека упрощают — это мещанство.

И одновременно — пошлость, потому что любое упрощение живого, духовного — пошло и плоско. В пошлости души слабые находят убежище от жизненных бурь, так что бывает пошлость вялая и слабая, вроде бы, не порок, а ущербность натуры. Здесь мы формулируем основной психологический мотив этих пороков — преодоление комплекса духовной неполноценности человека.

Досадно то, что самыми опасными моментами для человека становятся именно моменты полноты, счастья, покоя. Он и не подозревает, что в миг, когда все хорошо и рядом дорогие люди, он и опускается в болото мещанства. Больше нет целей, дух слабеет и смиряется. Видимо, надо помнить, что, словами подвижников, жизнь наша — невидимая “вечная брань”, активной живой душе не опасны пороки.

Жить можно, ориентируясь на большинство, на царящие порядки и стиль, моду на людей и пороки, — это мещанство в смысле узости взгляда и пошлость в смысле неглубины — два измерения духовного убожества; и жить можно, руководствуясь некими вечными идеалами и верой в Бога, всем тем, над чем мещане всегда измывались. И только вера, живая душа, мистика и лирика, спасают от мещанства и пошлости.

Надо помнить, что они клянут нас и издеваются над нами не от силы, а от слабости. Душа человеческая не может не ощущать своей слабости и ущербности. Сильный спокоен и радостен.

 

NB

Мещанин всегда прав, точнее — заведомо прав. Интеллектуальное мещанство не допускает разночтений и точек зрения, ведь узость арены, на которой разворачивается действие, обеспечивает хорошую позицию тому, кто организовал этот ринг — так, словно всего остального мироздания и нет вовсе, — потому он всегда в позиции, которую невозможно поколебать. Оттого в семье, в отношениях ничего никогда не следует выяснять, не дай бог, доказывать: вы окажетесь неправы.

*

Принцип жизни очень прост: вещь вместо человека, интерес материальный вместо духовного, простое вместо сложного; говоря о простоте, которая хуже воровства, народ русский имел в виду и это…

23 июля 2018

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление