ГлавнаяПутьДобротолюбиеЛюбовь к Богу и любовь к человеку

Любовь к Богу и любовь к человеку

Кажутся противоположными эти душевные движения.

Бога любит воистину лишь подвижник, ушедший от мира и людей. Люди грешны и несовершенны, там ложь и грязь. Подвижка — движение к Богу от людей, к любви духовной от любви мирской…

Но так кажется только на первый поверхностный взгляд. На самом деле высокая любовь едина и имеет духовную природу. Думаю, мало способен к истинной любви человек бездуховный — так, страстишка, не более того. Солдату Хозе понравилась Карменсита, и то была типичная грешная страсть, которая естественным образом разрушила личность.

Любовь духовная целостна и полноценна. Это творчество жизни, творчество света. Недаром так любили великие поэты. Бог допускает эту любовь, и в ней ты не отнимаешь у Него — себя и свое чувство к Нему: напротив, эта любовь есть дар и награда.

Она прикровенна, она таинство.

Но есть любовь к людям вообще? Как научиться любить людей?

 

Человеколюбие

Спор между Чеховым и Горьким не столь существенен, однако он выражает суть дилеммы: любить человечество просто, полагает Чехов, а как трудно полюбить одного конкретного человека. Однако многие считали наоборот. Возвыситься до настоящего человеколюбия означает любить всех, в том числе и любого конкретного человека… Кто прав? Для ответа надо выяснить, что такое любить людей, что это включает?

 

Часто люди скромно кичатся своей любовью к людям. У них нет врагов, со всеми они ровны и приветливы, такой человек слывет другом людей, ему всегда рады. Другой, напротив, относится ко многим критически, и в его язвительной критике много горечи; такому сложно приобретать друзей, не со многими он откровенен и открыт. Часто эти люди отторжены от коллектива, с ними непросто…

Однако такая любовь к людям часто есть на самом деле своеобразный заговор равнодушия: мы как бы условливаемся не обращать внимания на слабости друг друга — кто без греха! — и таким образом можно спокойно существовать и уважать друг друга, не предъявляя завышенных требований.

Да и какой смысл предъявлять их? Взрослого человека все равно не изменишь, так не лучше ли установить некий мир и покой, принимать людей такими, каковы они есть?

Да, так должен рассуждать человек на службе, так устанавливаются отношения на работе, ведь там важно мирно сосуществовать, а не совершенствовать нравственность… Однако по сути эта позиция неверная. Она удобная.

 

Дело в том, что нормальный развитый человек обязательно идет вперед, имеет некие нравственные цели и ориентиры. Это его образ жизни, его система ценностей, и ему не все равно, какие люди идут вместе с ним, с кем он общается, не говоря уже о том, с кем живет рядом…

И если рядом пошляк или мещанин, ему неприятно, жизнь теряет смысл. По природе своей интеллигент воздействует на окружающих людей — не с тем, чтобы исправить их, но просто он обязан, не может не предъявить своих принципов и оценок. Именно потому, что он хочет любить людей — любить их не любыми, не «черненькими», а настоящими; часто такая реакция есть стремление очистить характер от налета, от случайного — позы, маски, налета пошлости и пр.

Любовь к людям не есть терпимость к их пороку, серости, пошлости и убожеству; эта любовь — если она не суррогат — есть великое уважение к духовному собрату, высокое чувство общности мыслящих и ответственность избранных.

Любовь к людям — чувство ликующее, готовность к жертве для людей, однако это обоюдное стремление, поскольку жертва для людей подразумевает не то, что сделал горьковский герой Данко, который повел куда-то неизвестно зачем убогую толпу мещан — нет, это святое чувство причастности духовной, чувство братское…

Любовь к людям — чувство горькое, в нем и много печали, даже отчаяния, потому что человечество давно уже утеряло свой первообраз и не отвечает нашим упованиям и требованиям. Любить людей вопреки этому трудно, но такая любовь не всепрощенчество, а высокая требовательность. И поэтому такая любовь хранительница ценностей и святынь.

 

Все это позволяет сделать вывод, что сведение человеколюбия к прощению грехов, любовь ко всем без разбора — это опошление святой любви. Это путь бесплодный, когда и сам человек — а это неизбежно — постепенно уподобляется тем, кому все прощает во имя сомнительного покоя.

Интеллигент искони требовал от людей сохранения их духовности и святынь, и мы должны быть хранителями своей природы, своего духовного облика, не предать его даже во имя любимого человека — тогда и любовь наша сохранит высоту и напряженность истинной высокой человеческой любви.

 

Как же решается поставленный чеховский вопрос?

Возможно, он и возникает от неверного понимания проблемы. Именно только любовь к одному, так сказать, конкретная любовь слишком слаба в мировоззренческом смысле и не может перебороть всех сложностей и препон бытия. С другой стороны, любовь всеобщая, сознательная и требовательная, любовь, в которой горит духовный огонь, огонь веры (в Бога, в человека, в святыни), — такая любовь помогает и конкретной любви не погибнуть, быть зрячей и созидательной.

Чехов, в сущности, стенал о том, как быстро любовь гибнет, герои многих его рассказов не могут сохранить любовь, поверить в нее.

Вот Гуров из «Дамы с собачкой», а вот герой «Дома с мезонином»… Сколько препятствий на пути нежной и робкой любви! Но отдельный человек, которому дела нет до вышеизложенных «абстрактных категорий», мало что может изменить. Как ему защитить свою любовь? Во имя чего бороться? Что противопоставить пошлости и прагматизму, страху и неуверенности, привычной лени?..

Только активная духовная позиция поможет сохранить любовь — и огромную общечеловеческую, и конкретную — к одному человеку.

Кстати, презрение к первой — результат атеизма. Неверие в духовность, в Бога, сознание, что любовь к человеку есть некая непонятная вспышка, мелькнувшая в нашей (в остальном такой земной и пошлой) природе — это сознание превращает такую любовь в случайность и обрекает ее на смерть.

То есть, трудно полюбить конкретного человека именно потому, что нет всеобщей любви, что ты не веришь в любовь как таковую, что твое сознание отравлено цинизмом и прагматизмом.

 

Конечно, Чехов гораздо глубже как человек этого своего афоризма. У него в пьесах нет любви, все романы рассыпаются в прах, едва вспыхнув… Впечатление, что в мире нет страстной любви и царит одна уездная скука. Когда ни с того ни с сего вдруг убивают Тузенбаха, впечатление, что это отстрел любящих, потому что любовь невозможна в этом скучном и холодном мире. Так чувствовал Чехов, оттого огромная грусть пронизывает его пьесы и они актуальны как никогда в мире, который давно объявил любовь неглавным, призрачным…

Особенно в этом смысле странен выстрел Иванова. Он любит, надежда расправила крылья в его душе…, однако нет силы, нет веры в собственное чувство? Этот выстрел ужасно и как-то мрачно трагичен! Любовь невозможна даже как случайность!

 

Мы должны сделать вывод о том, что человеческая любовь вечна для тех, кто верит в нее и с ней соизмеряет все в своей жизни. Это громадный духовный мир, то великое всеединство божественной любви, о котором писали Соловьев и Франк, и вера в него — единственная сила, которая может вырвать нашу душу из трясины цинизма.

Человеколюбие — естественное следствие этой силы.

 

Но дело не только в этом… Пушкинские строки (“Кто жил и мыслил…”) всем известны и давно стали национальной максимой, и в чеховской мысли именно этот глубинный смысл. Дело не в том, что мне трудно любить людей в силу каких-то моих личных недостатков. Подозреваю, что энергия этой любви у молодого Чехова была не меньше, чем у прочих граждан. Дело в том, что люди так мелки и пошлы, что трудно мне их любить, не проституируя, не опошляя само чувство.

Пушкин полагает: чем дальше живем, тем более узнаем людей, и оптимизма в отношении человечества это не прибавляет. Любить их все сложнее. Для поэта это важно…

Что же более важно: показать любовь к ним, согреть этой любовью — или пронести ее неопошленной, хотя сами “конкретные человеки” мало получат этой любви и приязни: не за что их любить? Важнее второе. Поэт замыкается. В современной культуре он стал — теперь мы уже видим это ясно — носителем ценностей и святынь, а не пропагандистом их.

Важнее не взаимодействие с миром, с людьми — важнее произведение, в котором такое взаимодействие, т.е. сама живая жизнь, — возможно. Искусство есть доказательство, и, самое точное определение, это храм. Нельзя и не надо туда гнать людей. Кто захочет — войдет и приобщится этой любви. Вот и вся философия творчества.

 

Ведь потребность в высокой любви заложена вовсе не у всех людей, это ясно, и зачем же навязывать то, чего оценить не могут? А потому и само человеколюбие становится ценностью круга “избранных судьбами”, а не разменной монетой. Об этом многие поэты писали — тот же Высоцкий, когда пел, что не любит арены, где “мильон меняют по рублю”…

Вот и получается в результате нашего размышления, что любовь к Богу и человеку — одна, она неделима, и если нет Бога в твоей душе, а у творчества — сверхзадачи, то ты не сможешь по-настоящему любить людей, любить их несмотря на недостатки, вопреки разложению и цинизму, любить в них “образ и подобие”, тот свет, который, будучи часто подавлен миром и пороком, тем не менее сияет тому, кто именно его ищет.

Да, ты поневоле станешь лгать и придешь к тому, что совершенства в мире нет, но надо же любить людей, как иначе… т.е. почувствуешь себя обязанным (кому? зачем?) любить их… Любить слепо и поневоле.

 

И это еще одна важная тема человеколюбия.

Что ты ищешь в человеке, что искать, что уважать и чего нельзя уважать никогда? Вот для ответа на этот коренной вопрос и нужна духовная философия, которая одна дает правильную картину жизни. И все это приводит к одному важному совету тем, кто приступает к подобным вопросам, впервые поняв их важность.

Не надо спешить в этом, высказывать резкие мнения или осуждение кому-либо. “Не судите…” Вопрос подобного рода так сложен и, как видим, охватывает такие метафизические сферы, что ответ на него не может быть простым. Хотя бы потому (и этого тоже нельзя забывать), что любовь, любая настоящая любовь, не есть плод ваших личных усилий или готовности любить — это дар, а потому его наличие не влечет похвалу, а отсутствие — осуждение.

И последнее. Любовь к людям — это вечные усилия. Это труд души. Не ленивое снисхождение к слабостям ближних, а труд преодоления презрения к их слабости и пошлости, это труд утверждения святынь, это труд веры и мысли. Душа слабая и плоская, неглубокое чувство и мысль вряд ли смогут совершить этот огромный труд. Тот труд, который и совершали, в конечном и главном итоге, великие земные поэты, которые в сияющих образах, вечной мудрости сердца дали нам живые примеры того самого человеколюбия…

25 марта 2019

Показать статьи на
схожую тему:

Оглавление