Безмолвие

Иоанн Кассиан Римлянин, гл. 84:

Когда на одну сторону положить все прочие дела подвижнические, а на другую молчание, то найдешь, что оно перевешивает их всех. Много советов у людей; но когда сблизится кто с молчанием, излишним будет для него хранить их и прежние дела, и сам он окажется превзошедшим сии делания; потому что приблизится к совершенству.

Слова эти поначалу кажутся преувеличением: экзальтацией или просто художественным приемом подвижника, однако на самом деле это не так. Слова эти правда. И прочие подвижники «Добротолюбия» все славят редкое качество безмолвия как венец всех добродетелей, который заключается конечно же не просто в том, чтобы вечно молчать. Но почему они придают такое значение безмолвию?

И вдруг понимаю, что и до анализа принял и разделил их уверенность… Всякая деятельность, всякие усилия от суеты и слабости, и все эти проекты, попытки что-то напечатать, кого-то научить, победить, прославиться – все это лишь от слабости и неуверенности в себе, когда бледный отсвет нашего пламени пытаемся раздуть мирскими криками и огнями – но это огни иной природы и пламени не помогут!

А молчание – золотое хранение правды. Может, мы тщимся что-то выразить, когда нет уверенности и чистоты ведения? Может, пишем – просто чтобы понять?

В молчании, по мысли Св. Макария Великого, собраны все добродетели, и молчащий обращен внутрь себя (видит там целый мир – имеет в себе космос), он созерцает душу, беседует с Богом. Слово, которое столь великое и значительно, одновременно (как все великое) опасно, смущает, уводит душу из ее пристанища, порождает искажения. Ведь давно уже замечено, и великими художниками слова подтверждено ясно, что ничего в чистом виде словом не выразишь; следовательно, решивший говорить, пытающийся нечто объяснить людям заведомо согласен на это искажение; внутреннее искажение в нем, а оно порождает еще большие искажения внешние, со временем появляется небрежность привычки, искажение все увеличивается, и само слово еще имеет странную власть над душой человека, над умом автора: ведет и управляет им, очаровывает, порождает иллюзии и т.п. И получается: слово увело от Духа…

Здесь возникает много интересных вопросов и образов, которые весьма полезно припомнить и привести… Вот что пишет Бл. Диадох в гл. 70й своего «Слова»:

Как двери в бане, часто отворяемые скоро выпускают внутреннюю теплоту вовне, так и душа, когда много кто говорит, хотя и говорит все хорошее, испускает память свою (сознательное стояние в строю духовных вещей) словесною дверью. От сего ум лишается наконец чистейших помышлений и по беспорядочному наплыву помыслов смятенную ведет речь…

Душа, сказано, «испускает память свою» — удивительные слова. Есть, значит, некая (неизвестная многим из нас) память души, и в чем же она? Память о чем? Наверное, о Духе, о Боге, те прозрения, тонкие интуиции, о всех вещах, которые были ей приданы, открыты, до которых сама она дошла, и они составляют этот ее внутренний строй – и в словах бездумных и многих она выхолащивает это тепло, тратит зря (это проблема того самого учителя, который вредит себе, просвещая других, – мысль Св. Антония).

Далее, эта память описана подвижником еще точнее как «сознательное стояние в строю духовных вещей», и тут каждое слово весьма важно:

  1. Важна эта мысль о духовных вещах, которые в тебе, однако ты имеешь их бессознательно: не все духовное осознано и активно претворено в душе человека, и особенно ранним словом можно исказить и повредить его.
  2. Это нахождение в строю, в ряду Духа, участие в его работе возможно лишь в молчании; т.е. снова, любое слово есть уже нарушение…
  3. Слово может увести тебя весьма далеко от Бога, оно живет по своим законам – законам мирского слова, литературы, которою ты и рубишь, сам того не ведая, эту память и хранение духовного знания…
  4. «Сознательное» — значит именно сознательный отказ от речения, пропаганды и пр. в пользу внутренней работы души.

Помыслы, в трудах подвижников, вообще подобны стаду баранов, которые все время шарахаются из стороны в сторону, и вся задача человека: удержать их, а уж когда кипят словесные баталии, когда кому-то решил доказать свою правду, «принципы»!.. и дурные мысли, незрелые идеи получают вдруг полную власть над тобой, власть, которой они лишены в молчащем сознании.

Тут возникает вопрос следующего рода. Будучи преподавателем, я был убежден, что каждым занятием углубляю и собственное понимание предмета: я делаю попытки говорить яснее, возникают новые нюансы темы, обсуждение, вопросы слушателей вынуждают разбирать, анализировать – короче говоря, это тот коллективный труд и апробация, которые неизбежно повышают качество труда.

С другой стороны, тут всегда будет упрощение, я давно это заметил за собой: стараешься быть ясным, минуешь оттенки, сложные идеи, а главное: все поднимается на поверхность, и ощущается опасная пустота в сознании. А ведь настоящая философия подобна айсбергу… К тому же, споры всегда, по природе своей, бесплодны.

И о. Симеон Новый Богослов обращает внимание на противоречия, этот вечный зуд споров, которым больны многие люди и который никогда не приносит ни им, ни окружающим ничего, кроме озлобления и раздражения:

29. Человек, научившийся противоречить, сам для себя обоюдоострый меч: он убивает душу свою, не сознавая того, и делает ее чуждою жизни вечной.

30. Противоречивый подобен тому, кто произвольно предается противникам царя своего, врагам. Противоречие есть удочка, имеющая затравою правдословие (защиту правды, себя-оправдание, самозащиту), которым, будучи прельщаемы, проглатываем мы удочку греха. Так обыкновенно похищается такая бедная душа – за язык и гортань.

То есть, спорщик, самое первое, себя убеждает, защищает, спор по природе – защита слабого, а не атака сильного правдой. Чаще у спорщика в слове – все, он и не знает уже, за что борется, часто теряет нить рассуждения, не осознает позиции, не может, самое главное, поменять позицию – тут действует уже упрямство, некая интеллектуальная тупость, без которой не бывает настоящих спорщиков.

Спорщик не признает противоречий (а без них нет никакой истины в слове), он все пытается достичь абсолютной истины, окончательного ведения, а оно, как понятно, невозможно в вещах духовных. Такой человек – вечный профанатор настоящих духовных истин.

Спорщик болен иллюзией, что он может победить и убедить весь мир – и тем самым переделать его, привести к тому, что полагает истиной. Это просто болезнь ума!

К тому же, тщетно пытаться передать мудрость другому… В высоких вопросах духа, в философии, в эстетике в одинаковой мере полезны сомнение и признание частичности твоей позиции или восприятия; во всяком случае, это более располагает слушателя, чем урок, который ты намерен ему преподать. Сдержанность и скромность, веские аргументы и готовность принять возражения не повышая голоса – все это более располагает к нам людей.

Нил Синайский указывает:

Любомудрие есть самое изрядное для людей стяжание, но, будучи единственно, оно и пребывать хочет в едином стяжании его (2.281)

А не в словопрении и споре. Да, слово многое может, и не раз слово подвигало людей на познание, открывало глаза, давало импульс, рождало восхищение, однако никогда слово не давало мудрости – тут человек идет сам.

***

У о. Симеона в 51й гл. (5. 28) выражены весьма глубокие и интересные мысли по этим вопросам.

От того, кто говорит в Духе Святом, высокоумные и недугующие дьявольскою гордынею отвращаются, как от высокоумного и горделивого, будучи словами его паче поражены, чем приводимы в умиление и сокрушение.

Это замечание, что они бывают «поражены», очень психологически верно: интеллектуалы всех времен и народов бывают неприятнее всего поражены именно духовным словом, которое разом отменяет всю их напыщенную и пустую ученость, внешний блеск речей, вдруг поражая открытой новой глубиной. Именно это они отвергают гневно и решительно, готовые даже допустить иное мнение, если оно выражено на уровне их пустой риторики.

«А того, кто мелет, как жернов», — продолжает мысль о. Симеон, эти люди с готовностью хвалят. Они хвалят, но столь же мало ему верят. Таким образом, нет никого на свете, кто был бы этими людьми услышан.

И тут интересна мысль об этих отвращающихся гордецах. Думаю, это весьма верное наблюдение. Пустые люди, «высокоумные» профаны пуще всего ненавидят смысл, настоящий Дух в слове – как всякие профанаторы, они боятся настоящего, — и они сразу отличают такого человека и набрасываются на него с ненавистью: все дело в том, что есть пафос слов, а есть пафос веры, есть речь пустая – и есть слово в Духе, и между ними нет связки.

Подвижник тут выделяет главное в их поведении: они не могут испытывать нужных чувств и состояний, их восприятие не настроено на духовность, они по сути своей бездуховны, и слово в Духе выбивает их из колеи. Эта гордыня от духовной слепоты и немощи.

Но также и от привычки к словам без смысла, речам без веры, так что и тут тот же вывод: надо меньше говорить на эти темы, больше внимать себе, прислушиваться, изучать и не спешить оформлять результаты своего умствования в окончательный результат. Как глубоко я ощущаю это нежелание публиковать, просто мой метод осмысления – писание, разъяснение великих текстов; однако бездна между этим осмыслением и зудом автора, который мечтает увидеть свою свежеотпечатанную книгу. Не дай Бог…

 

Говоря о «сластях Духа», митрополит Феолипт дает совет вообще забыть мирские слова (2.165), и это дельный совет. Сколько пошлых, банальных и скучных слов мы употребляем по привычке, ветер их носит, однако они уродуют наше мышление, отучая восприятие от тонкости, язык от точности и глубины выражения. Глубокое слово действует – но пустое тоже действует! Отучают душу от метафизики, приучают к банальности. Многое зависит от нашего словаря, который стал в последние годы еще более бедным и тусклым.

Блаженно молчание… И. Сирин писал о безмолвнике, который

Возносится, и естество пребывает бездейственным, без всякого движения и памятования о здешнем. Не молитвою молится душа, но чувством ощущает духовные вещи иного века… (И. Сирин, соч., стр.104)

В безмолвии человек созерцает мир как идеал, говорит с Богом, живет сущностно, а не относительно — а слова все делают относительным, как и самое наше общение, которого многие жаждут, дабы зачеркнуть свой внутренний мир, свой духовный голод, вопросы без ответов, святые ключи вдохновения и умиления – Тютчев верно написал:

Взрывая, замутишь ключи…

— только добавим, что весьма многие люди только и стремятся к тому, чтобы замутить эти ключи. Для созерцания, для молитвы нужна сила духа, которой они не обладают – не взрастили, не приняли в душу. Эти явления и наития, образы и сомнения мучат, причиняют душеспасительную боль, это реальные события твоей внутренней жизни, и мелкая душа их избегает, заменяя мелочами повседневного быта, и Дух меркнет…

Трудно молчание. Это искусство. Нам, современным людям, трудно достичь его, трудно решительно отсечь ненужное, пустые контакты и связи, разговоры, которые кажутся нужными, а на деле от них всегда остается осадок: чего-то главного не сказали, и все было не то… Слова кипели, вроде, друг друга поняли, а сути не высказали, и получилось, что каждый говорил на своем языке.

Это важнейшая черта нашей жизни: у нас многие, особенно те, что ходят в тогах высоких творцов и мыслителей, говорят на собственном языке, никого не понимают да и не желают понять, заслоняются словесами от настоящего духовного или интеллектуального общения. Отсюда, мы не только не понимаем каких-то метафизических проблем и не умеем обсудить их глубоко, интеллигентно и скромно, но и простых чувств высказать не умеем.

Я люблю твое молчание, редкие слова, в которых всегда есть смысл, вопрос или наблюдение. Меня не тяготит наше молчание, оно помогает мне в моем молчаливом созерцании.

Я читаю великих поэтов, которые умели в немногих словах так ясно выразить нежность или умиление, сомнение или смятение, и гармонические строки пробуждают душу, в ней ангелы поют, и воцаряется то высокое безмолвие, о котором мы пробуем тут рассуждать…

 

Молчание – целая культура, и подвижники веками собирали мудрость молчания. Каллист и Игнатий учат:

Сперва будем принуждать себя, и тогда из молчания родится в нас нечто, приводящее к самому молчанию… (5.328)

Безмолвие рассматривается как условие наступления некого особого состояния молчания, этого торжественного внутреннего мира, царящего вполне, когда глубокая душа становится самодостаточной и умеет упиться своими дарами и горизонтами.

И. Сирин сказал чудесные слова о молчании как пути:

Молчание есть тайна будущего века, а слова суть орудие этого мира (сл.42)

Значит, в безмолвии человек углубляется в будущее, читает книгу судеб и свою судьбу провидит, приближается к пониманию великих загадок. Когда же он нисходит к словесам, пусть даже дельным и нужным, каждый раз оказывается тут и теперь, решает мелкую насущную проблему. В этом вечная беда любых слов, и должен признаться, что весьма часто в своих беседах я заменял словами паузы, когда сам слушатель мог бы добраться до смысла явления – говорить проще! – глядишь, и сам поймешь… А уж в наш теле-век все время кто-то гудит вокруг тебя, и если молчишь, еще за мрачного типа примут. Как же удержаться и не ступить в этот поток – в сущности, поток лжи.

5 февраля 2020
Оглавление