Любовь

Больше всех любовь, ибо ею именуется Бог
1 Кор.13.13

Если «Бог есть любовь» /Ин.4.8/, то любовь не просто качество или состояние, но приобщение к вышнему, божественное состояние, а человек, тут, уже не тот, каким был прежде… Любовь приносит человеку в мире много счастья и много бед: она, действительно, похожа на какую-то мощную и таинственную силу, которой мы не ведаем. Литература, искусство — увы, чаще низкопробные, — приучили нас к ней, сделали ее привычной, однако «кто говорит о любви Божьей, тот покушается говорить о Самом Боге.» А это «опасно для невнимательных», — предостерегает Лествичник /30.4/.

В состоянии любви человек ближе всего подходит к Богу — и реже всего о нем вспоминает. Это прехождение нашей природы — а он, напротив, стремится первым делом отдать ей дань; все делает наоборот…

Лествичник сравнивает любовь с бесстрастием, и это сравнение может показаться уже совершенно странным. Но так полагают непосвященные, а на самом деле так оно и есть: в любви умирают порывы, страсти и дикие влечения. Страсть разрушает — любовь созидает, страсть разделяет — любовь соединяет, страсть — захватчик, любовь — даритель, она освящает все, чего касается. А страсть опошляет все. Страсть лелеет вечный страх /потери, одиночества, унижения/, любовь одна побеждает наш вечный страх перед миром. Поэтому «в ком нет страха, тот или исполнен любви или умер душою» /10/. Ведь страх, как ни странно, рождается от помыслов о власти, силе, владении, и человек тут покушается на что-то от ущербности; любовь же всем владеет по определению — в ней нет страха потери. В этом ее отличие от надежды, которую можно назвать ожиданием любви.

Вера без дел мертва, но и вера без любви мертва: только любовь зажигает веру небесным огнем.

Блаженный Диадох /гл.21/:

Любящий Бога и верует искренне, и дела веры совершает преподобно… Верующий же только и не пребывающий в любви… и самой той веры не имеет. Он верует с некой лёгкостью ума, не имея в себе действенного отвеса преславной любви. Только «вера, любовь действующая» /Гал.5.6/ есть вершина добродетелей.

«Отвес»… вес, груз любви, которая мучит, ведёт, влечёт, есть активная и радостная сила, она не дает уму расслабиться и рассеяться. В этой духовной любви все тайна и с ней связаны все высшие радости человека. Диадох говорит далее:

Ум, преуспевая в некой мерности и неизреченной гармонии, чувством восприемлет все добродетели; но любви духовной никто не может стяжать, если не просветится Св. Духом во всей полноте ощутительно. Ибо если ум не приймет от божественного света совершенного богоподобия, то хотя он все другие добродетели возыметь может, но совершенной любви останется он непричастным…

Человек постигает эту любовь, только уподобляясь Богу /насколько это в силах человеческих/ — мы вступаем тут на поле совершенной тайны. Такой любви не знаем мы, о ней не слышали мы, не видели ее. Мы можем только трепетно переворачивать страницы и пытаться отдаленно понять…

Человек может конкретно, реально совместить все добродетели! — стать идеалом, и все равно, ему будет далеко до любви духовной, которая нисходит, даруется «ощутительно» Св. Духом, а не развивается, постигается и пр. Совершенный ум и абсолютно богоподобная, легкая и светлая, душа, паря, способны воспринять этот высший дар. Тут кончается слово, тупеет чувство, не в силах справиться с этим солнечным наваждением…

Но и в высшем своем проявлении, любовь эта — на самом верху лестницы в небо! — названа только подобием. В этом напряжении богоподобия уже не просто нет места миру и мирскому — сама душа перестает ощущать себя.

Максим Исповедник:

37/ …Тот любит всех человеков, кто не любит ничего человеческого; и тот имеет ведение о Боге и Божественном, кто не соблазнится никем…

Это старая тема. И Чехов замечал с иронией, что просто любить людей вообще, но трудно полюбить хоть одного человека конкретно. Чехов имеет в виду абстрактную любовь, вообще не любовь, некое общее расположение души, которое, однако, человек не может перевести в конкретное дело любви… Любовь эта слабая, да и нас слишком многое разделяет, вот в чём беда…

В максиме Св. Максима подвижник не любит человеческого начала, вообще человека, но любит конкретно всех людей как униженных и оскорбленных этим началом, этим положением, ущербностью своей природы. Любить «человечество» — это странно; что оно такое — энигма, призрак? То же, что толпа, которую никто не уважает и правильно делает…

Человеческое — это начало кичливое, суетное, себялюбивое, «царь природы», который на самом деле настоящий раб ее /своей, в первую очередь/- выродок, вот и всё. Презреть надо это самое «человеческое, слишком человеческое»/!/, а любить надо ту духовную перспективу, о которой мы и рассуждаем, и пытаемся уяснить ее на этих страницах. Отвержение человеческого — прямой путь к конкретной любви к живому человеку.

Однако, любя вас, я люблю вас — идущего, вас — верующего; бывает, что люблю вашу нерешительность или слабость, вопросы или недоумение, все те чисто человеческие реакции, которые показывают хоть малейший сдвиг.

*

Духовная любовь высока. Но подвижники приоткрывают ее тайны. Лествичник пишет /30.14/:

Заметь, о премудрый брат, что когда олень душевный истребит ядовитых змей, тогда душа «желает и оканчивается» /Пс.83.2/ от любви к Господу, будучи жегома огнём ее как неким ядом.

Как трудно говорить об этом!…

Есть огненная бездна, и вы ступаете в неё и не можете остановиться — вот что такое любовь к Богу. Она жжет и убивает вас, а когда вас выносит на берег, мир, сатана, жжет и истребляет вас! И нет никакого спасения нигде! Вы постоянно в море огня! Потому что именно здесь, ощутив ее в душе, вы верите в… сатану. И с иными людьми говорить о нем бессмысленно; для них сатана — сказка. Но бездны сходятся, вот в чем тайна поэтов и пророков, и ступивший на высоты любви в силу своей тварной природы обязательно будет низвергнут. Не справится с этим наваждением, не удержится на высоте. Победит змей, но когда ступит на землю, новые змеи набросятся на него! Чем выше ступил — тем страшнее будет очередное падение.

Ты привыкаешь к этой безысходной борьбе /о которой мало писали подвижники и еще меньше публиковали эти тексты/, и очищение, чистый огонь любви просто испепеляет, причиняет физическую боль!

Но на этом пути человек меняется. Все меньше он слушает клевету или судит о земном, вмешивается в мирские дела или сомневается: он побеждает сплетни, клевету и сомнение, злобу и зависть потому, что иной дороги для него просто нет. Он понимает это, и нет в нем гордыни от достигнутого. Трудно постичь все это.

*

Почитаем Максима Исповедника. Его «Четыре сотницы о любви» — наш главный объект в этой главе. Итак, /3.164/: «Любящий Бога предпочитает познание Бога всему, от Него сотворённому» — эта любовь определяет исключительную направленность, полную самоотдачу. Она определяет и гармонию любящей души, которая распространяется и на окружающих.

Любящий Бога не может не любить и каждого человека как самого себя — еще и потому, что стираются грани; нет просто отделенного Я, оно ведь растворено в любви, преображено. Вы часть моего Я.

Описываются случаи, когда подвижник, к примеру, весьма снисходительно, с глубоким пониманием относился к серьезным проступкам, рассматривая их не как проступок лица, но как черту человеческой природы вообще — как бы, ну, нельзя же наказать природу. То есть, они теряют ориентиры, что совершенно понятно…

Тут человек постепенно излечивается от неверного мирского понимания мира: враги, друзья, ревность, власть — все пересматривается.

«Совершенная любовь не разделяет единого естества человеков» /71/- та же мысль. Люди — одно, любовь объединяет вне всяких условий, привычек, обычаев, национальности или даже веры.

Разумеется, страсти «отсекаются».

«Страсть есть неестественное движение души, как по несмысленной любви, так по безрассудной ненависти к чему-либо чувственному…» /2.16/- чувственное /красота лица или фигуры, снедь и пр./ доступно душе плоской, неразвитой, не знающей высших блаженств. Она расслабляется, упиваясь плотским, и гаснет вовсе.

C другой стороны, совершенная духовная любовь начинается часто с осознания своей «естественной немощи» /239/, ведь понятно, что человек по природе слаб для такого духовного взлёта, и первым делом он осознаёт это. Просто своей волей на такое не решаются. Впрочем, обычная романтическая любовь, напротив, даёт человеку озарение и новые силы; может быть, и эта духовная любовь зажигает его и даёт силы, просто, ему трудно ориентироваться, осознать себя-иного, собрать эти силы. И сначала овладевает растерянность и ослепление, даже некоторое уныние, а в это самое время могучие духовные силы пробуждаются в человеке. Внешне, он одинок и брошен, ничего не получается, не осознаётся до конца, — полная душевная немощь, но в ней, как в зерне, уже есть росток великой любви.

Из 367й гл. следует, что и познание без любви невозможно, потому что для познания нужно укорениться в некой почве: познание не происходит свысока, со стороны, а тут человек оторвался от земли, верует, но не знает, ушел от мирского, но не пришел к иному /небесному/. Он нуждается в этой любви, «связующей ум»: только в ней устанавливается та гармония, которая и называется духовной жизнью, это и есть совершенство, доступное нам на земле.

Я вдруг вспомнил спор, в котором один человек утверждал, совершенно справедливо, что понятие духовности связано только с Богом, с верой, опровергая расхожий взгляд на духовность как простую сумму интеллигентности /интеллигентское мещанство/; однако, по большому счёту, он весьма упрощал дело. Ведь всякая духовная жизнь строится на обретённой этой великой любви, в ней суть этой жизни и ее смысл, а путь к ней гораздо сложнее признания факта существования Бога…

Итак, любовь зажглась и ведет человека.

Здесь интенсивное развитие, порыв сменяются иным. Такую любовь духовный уже хранит, потому что он живет, мыслит, развивается, растёт только в ней. Попечение о ней вечно, а если человек забывает о ней, бездействует, становится беспечен, то, по словам Стифата,

…отторгается от любви, потому что об одном себе печется, ближним же нуждающимся ничего не уделяет, через что все является чудовищем некиим, из многих противоположностей сложившимся и враждебным и людям, и Богу, и скотам /c.85/.

Человек, отпавший от духовной любви, воспринимает мир как чудовище, враждебен всему, в том числе и Богу /этот мир создавшему/; он теряет живые связи, ничего и никого не может любить, никому не сможет помочь. Перестаёт быть цельным, воспринимает все как «сумму противоречий» вне всякой высшей цели и смысла. Мы хотим тут обратить внимание на важность постоянного памятования и духовного труда, труда души, ума по развитию обретённых благ: ничто не даруется и не пребывает просто так. Духовная жизнь есть напряженная и полная трудов жизнь.

*

Мы все ждём любви.

Мы верим, что встретим человека, который озарит жизнь светом, и всё изменится, наступит счастье… И это случается в жизни нашей сплошь, однако хорошо, что нет статистики, которая могла бы показать, насколько подобные ожидания оправданны. Тогда, многие вообще утеряли бы веру в любовь. Думаю, большинство взрослого населения давно её утеряли.

Возможно, нам всем помогло бы, если бы мы поняли, что та романтическая любовь — только мимолетные вспышки этой великой духовной любви, которая должна стать для каждой души её вечным состоянием. Входя в это состояние, вы в любви — любви со многими, глубокой и святой. Студиит пишет: «Кто молчалив, смиренномудр и трепещет словес Божиих, тот душа моя, сердце моё, мой ум.» /т.4.126/ Эта любовь — соединение душ, и в то же время — разъединение?

«Ибо истинно разъединились со всеми, с Единым Богом сопребывая…» /215/ Она и то, и другое, она — твоё всё, томление по вечному соединению, по невозможному, снова распад для нового и еще более совершенного соединения. В ней заложена громадная энергия движения, развития.

Как, иначе, сохранить мне любовь? Плотская любовь похожа на страсть, она сжигает всё, рушит; слепая и минутная, она ослепляет, не выносит быта, земли, словно случайно попала сюда, зажглась спичкой во мраке и тотчас погаснет несмотря на любые наши усилия. Словно это попытка связать небесные узы на земле. Да, тайна её в том, что она не подарок — обещание, не имущество, не владение — путь.

Любить человека! Любить человека? В этой фразе вы всегда отыщете противоречие. Студиит предупреждает:

Блюдите себя друг от друга, ибо от ближнего жизнь и смерть. /218/

Важно тут не только верное замечание: действительно, небольшие упущения, забвение знаков внимания рождают глупые ссоры и подозрения, а то и вражду, так словно мы пришли в мир, чтобы отбить у неумолимого Бога свой атом любви любой ценой и уцепиться за него… Важно другое. Человек в такой любви осознаёт ценность жизни, души, людей, мира — всего, что ему даровано. Он пресекает путь беспечности и неведения, становится мудр и зряч.

«Любовь сладостнее жизни» /2.669/ — написал Исаак Сирин, и люди, привязанные к этой бренной жизни и не видящие ничего, кроме неё, подобны кораблям, которые никогда не были в море, где клубятся синие бездны, и полагают, что на свете есть только желтая вода тихих бухт.

«Любовь сладостнее жизни», — потому что жизнь — только основа для любви, и не подавив страсти к жизни, не убедившись, что окружающее тебя есть просто материал, вовсе не лучшее из дарованного, человек не сможет вполне любить. Он будет любить /любовь вложена в каждую душу/, но с оглядкой и страхом, не веря и подозревая, соразмеряя любовь с другими вещами. Отравленная мещанская любовь — вот имя этому.

И еще одна мысль Сирина:

Любовь есть порождение ведения.

Действительно, она похожа на вершину пирамиды, надо много узнать и постичь, чтобы сметь признаться в этой любви. Мы знаем, что в годы зрелости слабеет сила любви — к женщине, к другу, к родителям. Почему так? Вроде бы, мы научились любить, стали мудрее? Но слабеет сила юных чувств, первоначальных чувств; зрелость — пора иной любви. И если её нет /как это, безусловно, предназначено Господом/, тотчас наступает холод и одиночество; пустота мучит и убивает душу.

И может, та юная, рвущая все связи, любовь — путь к этой, высшей? Ум кружится, одержимый загадками…

Ведь она — вечная тайна.

Мы не можем раскрыть ее истинный смысл. Она не зависит от воли человека, его труда или жертвы, выводит его из обыденного горизонта, вне логики и известных схем. Она отрывает человека от людей. И однако же, только она — как бы на следующем витке спирали, — открывает истинный смысл любви и жизни, и вне этой духовной любви мудрость — только слово.

Эта любовь устанавливает человека. То есть, во-первых, дарует какую-то гармонию, необходимую для духовной жизни, познания, общения, во-вторых, дает уверенность и бесстрашие. Ведающий ее, видимо, постигает смысл жизни — и постигает, что этот смысл не минутное открытие: в нём живут и идут дальше, открывая новые горизонты.

Но когда достигнет оного ведения истины, по возбуждении в нем ведения тайн Божиих, тогда любовью поглощается и оный телесный человек, подобно животному боящийся заклания, и человек разумный, боящийся суда Божия; соделавшийся же Сыном, украшается любовью…

Украшается? Да, он не может заслужить ее или воспитать, содеять в себе или причаститься ей; он делал все, нужное, требуемое Богом от человека духовного, и чудом явилась любовь. Человек, тонущий в этой любви, исчезает; плотский человек гибнет, и ветхий «гомо сапиенс», раб Закона, превращается в любящего сына. Сын — этот титул и носил Иисус. Таков путь живущего в любви.

*

Бл. Диадох

12/ Кто себя любит, тот Бога любить не может; а кто себя не любит по причине преизобильного богатства любви Божией, тот только воистину и Бога любит. Таковой никогда уже не ищет славы своей — но всегда Божьей.

17/ /Душу/ начинает врачевать страх Божий, пережигающий её, как в огне неком, действием обличений, и мало-помалу очищаясь, достигает наконец совершенного очищения. При сем в ней сколько прилагается любви, столь же умаляется страх, пока приидет в совершенную любовь, в коей, как сказано, нет страха, но совершенное бесстрастие, действием славы Божьей производимое.

9 ноября 2017
Оглавление