ГлавнаяМодернизмСутинХаим Сутин. Гений экспрессии

Хаим Сутин. Гений экспрессии

Экспрессия словно собиралась внутри вещей, как ей и положено, клубилась, сжималась, повинуясь своей вечной сути, и наконец вырвалась наружу в виде взрыва, имя которому – Ван Гог.

В ней вечный романтизм, несмиренность свободного человека в мире, где все расписано и регламентировано. Но чем больше вы ограничиваете мою свободу, чем более уверили себя в полном порядке под небесами, тем страшнее внутренние вихри, тем больше мое желание разорвать эти ничтожные путы и показать вам: у вас нет порядка, у вас нет правды. У вас нет свободы. А только с нее начинается сознательный и мыслящий человек.

Х. Сутин. Пейзаж в Сере

Эти веселые евреи прибыли в Париж, внеся в его артистическую жизнь неповторимую струю; их невозможно было ассоциировать с каким-либо течением или школой – так они и вошли в историю модернизма как Парижская школа. Но собственно парижского в них не было почти ничего.

До сих пор во многих энциклопедиях мира в статьях про французского живописца Хаима Сутина местом его рождения называют Вильнюс. Застенчивость Сутина породила этот миф. Дело в том, что название «Смиловичи» жителю Парижа ничего не говорило. Чтобы не нарываться на бесконечные вопросы: «А это где? Не в Африке ли часом?», стеснительному провинциалу пришлось упростить реалии своего прошлого.

На его родине глубокие старцы, еще помнившие свое обучение в иешивах, рассказывали, что этот городишко казался местом наказания. Здесь практически не бывало чужаков и пришельцев. Никаких развлечений — кроме криков и ругани — в Смиловичах тоже не знали. Синематограф до городка не дошел, изобретением Гутенберга практически не пользовались, новости передавались «беспроволочным телеграфом». Основной достопримечательностью селения была пожарная башня, изукрашенная надписями на идиш. Ее не уничтожила даже война. Местные мальчишки забирались на нее и смотрели вдаль. Все, что было за линией горизонта, представлялось недостижимым и опасным.

Казалось бы, незначительные детали и подробности навеки канувшего в Лету быта. Однако, может, именно они, да еще еврейская душа, да местечковые страхи и опасности, обрушившиеся на голову впечатлительного юноши, сделали из Сутина великого художника.

 

Он родился 13 января 1893 года. Ему дали имя в честь деда. В семнадцать лет Хаим поступил в услужение к известному виленскому адвокату Рубинлихту. Именно он первым обратил внимание на рисунки юноши. Неизвестно, чем он пленился в тех набросках, — большая их часть утеряна.

В каталоге аукциона «Кристи» за 80-е годы представлены лишь два рисунка вильнюсского периода — что-то вроде подражания Коро. Адвокат дал Хаиму рекомендательное письмо в Виленское иудаистское общество поощрения художеств. А уж там его убедили ехать в Париж — учиться на художника.

Только огромное расстояние, отделявшее Париж от Вильнюса, помешало бедному юноше, не знающему языка, сбежать обратно к своему хозяину-адвокату. Первые месяцы в Париже были для него адом. Поначалу пришлось подрабатывать натурщиком: неведомые молодые люди с замысловатыми фамилиями Фужита, Кислинг, Фриш преобразовывали его тело в линии, полутона и тени. Но зато он общался с самыми настоящими художниками! Именно тогда он познакомился со своим земляком, скульптором и графиком, выходцем из белорусского местечка Осипом Цадкиным. Цадкин предложил Хаиму делить с ним мастерскую.

Мастерская находилась в подвале старого четырехэтажного дома рядом со сквером на улице Вожирар — неподалеку от знаменитых парижских боен. Забравшись на крышу, Сутин подолгу смотрел, как дюжие работники волокут упирающихся животных в специальное помещение, откуда затем выносят страшные кровавые туши. Узнав, за чем именно часами наблюдает его юный друг, Цадкин привел Хаима к Пикассо, послушать его рассказы про бой быков в Испании. Прежде Сутин не представлял себе, что человек и бык могут схватиться на равных. «Если бы я не смог стать художником, я бы стал тореадором», — говорил он. Надо сказать, от дружбы с Пикассо его вовсю отговаривали, и не кто-нибудь, а Гийом Аполлинер. «Никогда с ним не связывайся, — поучал он Сутина, — каждый его друг кончает жизнь самоубийством».

Из мемуаров Цадкина следует, что именно он рассказал о Сутине Модильяни. Дело было в кофейне на Монмартре. Модильяни, вдребезги пьяный, тут же захотел посмотреть работы Сутина. Как вспоминал Цадкин, они ввалились к нему в подвал и застыли от изумления. Сутин стоял голый перед холстом и смотрел на него любовно, словно это была девушка. Потом он бережно взял кисть и нанес два-три сильных и ровных мазка на поверхность холста. Эффект был поразительный — будто на холст попала струя крови. Ощущение было настолько сильным, что Модильяни закричал. Потом Хаим обозначил вокруг этой «рваной раны» контуры человеческого тела, затем водрузил ему на голову нечто несуразное, похожее на цилиндр, который через мгновение превратился в белый колпак поваренка. Модильяни задрожал и вскрикнул: «Тебе нужна девушка, Хаим, иначе ты пропадешь!»

Модильяни притащил его к себе в мастерскую, заставил позировать, потом предложил ему пожить на улице Жозеф-Бара у его друга, поэта Леопольда Зборовского, который продавал картины Модильяни. Правда, жена Зборовского Анна невзлюбила Хаима и запретила приводить его в дом. В отместку Модильяни нарисовал портрет Сутина прямо на двери ее квартиры.

Хаим стал легендарной личностью среди обитателей Монпарнаса именно из-за этой двери. Его портрет пытались оттереть, выжечь, выскоблить, в конце концов дверь сняли с петель и выставили на продажу. Ее купил какой-то сумасшедший мануфактурщик, любитель постимпрессионистов Люсьен Map. А через десять лет продал – за 50 тысяч. Ее новым владельцем оказался арабский шейх.

С легкой руки Модильяни Хаиму позировали прехорошенькие натурщицы. Самой утонченной и красивой была Люния Чековская, затем шла Беатрис Хестингс — знаменитая укротительница пьяных художников, соблазнительная, властная и эксцентричная подруга Модильяни (Беатрис могла, например, развлечения ради пройтись в какой-нибудь немыслимой шляпке, с корзиной, полной живых уток). И наконец, некая продавщица цветов с площади Пигаль по имени Руфь. Она была непомерно толста и выглядела лет на сорок старше Сутина. Ее Хаим любил особенно. И за то, что она такая толстая, как женщины из его детства, и за то, что беспрестанно шутила. Говорили, что именно Руфь лишила Хаима невинности.

И еще анекдоты, анекдоты, случаи из жизни богемы. Но это все разве так важно…

Х. Сутин. Собор в Шартре

Посмотрите на этот собор. Экспрессия – максимальная выразительность у него строится не на цвете: он умеет вбить в линию поразительную энергию, это просто настоящая физическая энергия, которая превращает пейзаж в кипящую массу.

Сутин прекрасно усвоил уроки мировой живописи – уж непонятно, где он сумел это сделать, – и поэтому в этих вытянутых черных шпилях чудится Эль Греко; тут нет вообще духовной идеи, нет религии? – ведь этот собор, как часть пейзажа, стерты все символы, все значения…

Но гений не может быть бездуховным, просто надо получше рассмотреть картину… Странная композиция: собор как бы перевернут, он падает, потому что мастер выбрал такую позицию, чуть снизу… Черные глазницы проемов и окон – пустота и заброшенность…

 

И странное небо – словно господь рассердился на этот мир, где люди понастроили соборов, а в Бога не верят: небо серое, пасмурное. Вот-вот оно проглотит и этот собор, и смятые фигурки прохожих… Картина просто поражает этой мрачной силой, и многие мысли приходят на ум перед таким холстом.

Х. Сутин. Аллея деревьев

Пейзажи Сутина – это резкие штрихи, выхлест энергии, бешенство стремительного рисунка. Он, единственный великий последователь Ван Гога, умеет увидеть какие-то главные линии, директрисы, на которых строится пейзаж – как декорация висит на столбах.

Сутин не боится писать пейзаж, например, в одном цвете – потому что сам рисунок так интенсивен, что делает пейзаж живым и ярким; тут пересмотр теории фовистов, которые все строили на дополнительных тонах, и таким образом – яркими вспышками и контрастами – достигали увеличения живописной энергии.

У него кроны, земля, ветви, дорога – все в движении, это не копия пейзажа, но совершенно новая, живописная, насквозь цветная реальность, где теряют значение перспектива или законы вертикального построения рисунка – главное это масса, этот мощный разлет крон, движение, жизнь!

 Х. Сутин. Деревня

При этом, он может быть резким – а может быть вдруг пластичным, мягким; вижу в этом черту настоящего еврейского художника, некая всемирность, способность души быть податливой и восприимчивой и к чуждым формам, и к разным настроениям. Эта чуткость, чувствительность – пожалуй, главная черта его темперамента – тут сразу вспоминается и его биография, и эта стыдливость, и возникает – за внешней развязностью – человек чистый и духовный, таящий свою драму и отторженность в глубине души…

Пластичность иных композиций удивительная: мы видим, как он добивается почти орнаментальной декоративности, и снова вы безошибочно узнаете стиль Сутина по этому общему смещению: так он чувствует пейзаж, так он ощущает мир – как нечто колеблемое, неустойчивое; он не доверяет этому миру, не признает его легитимности.

Кстати говоря, идея вполне современная и актуальная для еврея, заброшенного в чужие края; хотя он и оказался в центре веселого кружка гениев, тем не менее, он не может не ощущать, как этот окружающий мир стремительно сползает в пропасть: и вот, он снова прав: по улицам Парижа уже вышагивают немцы…

Х. Сутин. Пейзаж в Сере

Он хранит священную память о родных местах, о литовской деревушке, которая прилепилась к небольшому холму; на этой картине словно его память пытается восстановить ее контуры, но все рушится, ибо невозвратимо детство, и снова искаженный мир стоит перед ним – искореженный человеческий мир, сквозь который Хаим Сутин пытается прорваться к истине…

И тут потрясающие формы, в каком-то апокалипсическом движении, словно рушится весь мир, и сочная живописность позволяет безошибочно узнать автора; эта деревушка – словно часть земли; она вросла в холм, и впечатление, еще десяток лет – и не останется ее на земле; и в этом тоже, мне кажется, есть какая-то глубокая художественная идея…

Он вошел в историю живописи как великий мастер современного портрета. Про Пикассо говорили, что он страшно искажает черты модели – но тут Пикассо отдыхает; портреты Сутина – это вихри экспрессии, какие-то воронки, которые втягивают тебя, и уже невозможно забыть это впечатление надлома, искажения, срыва.

Это человек ХХ века, надломленный, растертый в шестернях буден, ставший винтиком в машине цивилизации. И тем не менее, в этих надломах и смещениях чудится что-то самое человеческое, какой-то тихий крик, тоска по гармонии…

Он стремительным штрихом выражает самое главное, основную черту – он видит в вас надлом, ваш затаенный стон, ваше разочарование… Это не парадная поза – это скомканная личность, немой вопрос, тут вспоминаются старухи Рембрандта, и понимаешь, что этот мастер не столь эпатажен, как кажется: есть в нем своя могучая глубина…

Человек схвачен в привычной позе, грубое пальто, грубое лицо; сама реальность представляется тут какой-то грубой, неотшлифованной, и в этом какая-то глубинная правда. Наверное, каждый еврей – по природе лицо духовное; однако эта духовность бывает в таком вот скомканном, нераскрытом виде – в отрицательном измерении, что ли, как тоска по Богу, как порыв без возможности реализации… Мне иногда кажется, что такая тихая и тайная вера может быть сильнее иных лучезарных и благодушных молитв.

Х. Сутин. Ребенок с игрушкой

«Ребенок с игрушкой» – типичный сутинский портрет. Но не стремитесь увидеть тут детское очарование и чистоту очей – нет, дитя острее нас ощущает искажение, ложь и пустоту окружающего мира; он подался чуть вперед как человек, который хочет задать главные вопросы – на них, видимо, нет простых ответов в той книге, которая скомкана в его руках.

И главное – женские портреты. В более ранней работе еврейская женщина сидит какая-то опустошенная – вот душа еврейская, как бездна неисчерпаемая, как великий Зов к небесам; и эта кипящая живописность, производящая живой эффект на зрителя: голубые штрихи оживляют фиолетовый кобальт, который совершенно гениально положен в тени лица.

Он может написать ключицу – как просто кости! – он совершенно безжалостен, однако это потрясающая пытливость, которая и позволяет ему найти тот главный изгиб фигуры, ту неповторимую позу, в которой вся грусть, вся мудрость, вся боль, вся жизнь вместились вполне!

Х. Сутин. Одиночество

Я не знаю художника, который бы писал женщин так безжалостно, у него выплеснуто на холст просто настоящее физическое уродство!.. И я не знаю художника, который бы так ясно выразил человеческое чувство – и человеческий вопрос…

Этот поваренок, знаменитая «Женщина в красном» – лучшие его работы. В этой даме мы видим зрелую пластику, тут его техника становится проще, и одновременно смелее: посмотрите, как он пишет шею – неимоверный, какой-то просто трагический! – изгиб… Вот искусство написать не просто портрет – но в портрете всю жизнь.

Х. Сутин. Женщина в красном

И эти руки, незабываемые, скрюченные, изуродованные, словно в крови; это не женщина, это сама Живопись, которая крикнула вдруг о самом главном, о чем забыли беспечные жители веселой планеты.

Именно об этом кричат его поварята, и красные гладиолусы, и синие деревья, которые, кажется, тянут свои скрюченные ветви прямо в небо – и нет ответа…

И он снова выдавливает краски, выплескивает их на холст, снова и снова пытается выразить эту бессонную муку, эту странную судьбу, пестуя свой непостижимый стиль, который добивается пронзающей душу гармонии путем совмещения – искажений…

 

Я не знаю, каково истинное значение живописи Сутина. Он вошел как полноправный гений в историю живописи ХХ века; но я знаю, что он выразил что-то очень важное, что существует в каждой еврейской душе; наш поющий надлом, вечное движение, рвение, полет, наше вечное упование и веру в Творца, нашу радость жизни вопреки всем ломкам и кошмарам?

Может, и так… не знаю, просто когда я смотрю его картины, я ощущаю близкое, я узнаю свое, и попросите меня показать вам образец современной живописи – я покажу его.

28 декабря 2020

Показать статьи на
схожую тему: