Простой гений

в Париже Сутин поступил в Академию Кормона; за громким названием скрывалась частная школа, притом платная; денег не было; он подрабатывал, разгружал вагоны и баржи; его друг Модильяни выдавал ему один франк на день; потом они вместе напивались в дешевых кафе; Сутин засыпал за столиком или на потертой кушетке у случайной подруги; утром опохмелялся и принимался за работу

Я смотрел, как солнечный свет и тени играют на занавесках… мой отец, сидевший в позе Будды, шил возле серого окна, потом он останавливался и, не поднимая глаз, поворачивал страницу… «Рабби Мендель из Ворок клянется, что настоящему еврею пристали три вещи: абсолютное коленопреклонение, безмолвный крик и неподвижный танец».

Два раза в неделю Сутин обедал у дантиста, который по еврейской традиции взялся помогать нищему студенту – там он мог поесть настоящую горячую пищу. Старшая дочь дантиста была немного влюблена в мечтательного юношу. Однажды он даже осмелился поцеловать ее, и она не оскорбилась. Но приходили письма из Парижа от Кременя, и Кикоин уже уехал в Париж… Девушка со слезами в глазах протянула ему носовой платок с 50 рублями…

 

есть понятие мастерства, от этого никуда не денешься; в России оно стало догмой, святыней и пр. варианты священной коровы, которую трогать нельзя

главная фигура русской литературы – редактор, который следит за исключительной чистотой языка; молодой автор, получая назад рукопись, часто видел в рецензии похвалу, что «владеет хорошим литературным стилем»

это скудное владение было совершенно непонятно что такое, у нас в совке язык стал таким чистым, что перестал что-либо выражать!

и что же, художник должен соблюдать правила, годные для студента худ. училища? – писать хорошо значит писать правильно?

получилось, что миллионы студентов были обмануты и до сих пор им нещадно врут про какие-то пропорции, перспективу, правила, анатомию тела, законы колорита и пр. чепуха…

Х. Сутин. Обнаженная

но правила существуют? – действительно, если не выстроить перспективу, пейзажа просто не получится… и если затененная левая рука светлее открытой правой – это же неубедительно? – верно, это огрех, и у Сутина они на каждом шагу: грудь непонятно куда глядит, бедро уехало…

это все мелочи, тут именно смелость в том, чтобы не смотреть на мелочи, не возводить их в ранг решающих вещей – выражать идеи, а не груди; потому что именно сломав фигуру, скомкав бедро, ты выстроишь эту ломкую позу, выразишь беззащитность и чистоту модели

 

потому что у нас, г-да, сверхзадача другая: у вас – сделать правильную копию фигуры, а мы не понимаем, кому и зачем она нужна в век фотографии? – потому что вот, она встала, напряглась и выставила бедро и гордая поза… а я-то вижу, что она одинока и беззащитна, что у нее ничего и никого в мире нет, и тут у меня возникает сама идея наготы

идея-то в том что, обнажаясь, женщина начинает говорить о главном; это не какая-то там «природа», чепуха, природа – урода, обнажение – это бунт…

а бунт не бывает оформлен, он «бессмысленный и беспощадный», он потрясает основы, и если прилизать ее, вогнать в четкие очертания, соблюсти форму и пр. чушь собачья из ваших учебников, она сразу утеряет идею – не будет декларации, он умолкнет…

 

скульптор Ингенбаум вспоминает:

Сутин нашел меня на террасе Ротонды и попросил у меня тридцать франков. — Когда у тебя есть деньги, ты исчезаешь, — сказал я, — а растратив их, ты приходишь ко мне» — и ушел, оставив его перед кафе.
Но он шел за мной следом и бормотал:
— Дай мне тридцать франков, дай мне тридцать франков, дай мне тридцать франков…
— А все эти холсты, которые ты мне продал, а потом забрал обратно?
Сутин, втянув голову в плечи, причитал:
— Ой, ой, ой…
Дойдя до площади Конвансьон, я купил селедку.
— А теперь ты напишешь мне натюрморт! Он пошел в свою мастерскую. Через два часа он появился с картиной, на которой были изображены рыбины на желтой тарелке и две вилки. Я дал ему тридцать франков и прикрепил картину кнопками к стене. Через два дня он пришел ко мне и попросил одолжить ему эту картину. Я согласился – в последний раз. Несколько дней спустя, я обнаружил эту картину у Делевского, который сказал мне:
— Он просил за нее пять франков, я дал три.

 

когда-то я хотел написать приключения селедки; это была роскошная копченая лососина на голландском натюрморте, она сияла серебристыми тонами, а голова была чистое золото; она символизировала евангельские рыбы, вечный хлеб Духа

ну, потом превратилась в простые рыбины на рынке, у Витте, скажем, из духовной обратилась в обычную еду, ведь есть тоже надо; ну а дальше она стала селедками у Сутина, холодными ликами смерти

что происходит у него с плотью?

Поль Гийом:

Однажды, поехав в мастерскую одного художника, чтобы посмотреть картину Модильяни, я заметил в углу картину, которая мне безумно понравилась. Это был Сутин, на картине был изображен кондитер – кондитер нереальный, фантастический, награжденный художником гигантским и великолепным ухом, неожиданным и совершенно правильным, это был шедевр! Я купил его. Потом доктор Барнс увидел его у меня.
— Но это невероятно! – вскричал он. Восторг, который он испытал от этой картины, решил судьбу Сутина, его внезапный успех, со дня на день его картины стали пользоваться огромным спросом, пришло признание.

Х. Сутин. Автопортрет

«Культ безобразия» – ловкое словцо, которое на самом деле мало что значит; то есть, оно значит – но не в том масштабе, в котором мне бы хотелось говорить о Сутине

никаких культов он-то вообще не признавал (кроме живописи), просто когда вы пишете человека (!), да, тут сразу восклицательный знак: на это надо решиться; а в чем дело? – а дело в том, что тут выбор: или человек, или живопись, вот и все…

мне это горящее ухо во сне снится и я уже никогда не смогу его забыть – самая живая субстанция, которую я видел в жизни

Никуда не пойду с людьми…

это написал Есенин; это кредо художника, которому он свято следует – именно поэтому нелепы все биографии, которые и ставят целью привязать его к человечеству, к конкретным собутыльникам и теткам, то есть перечеркнуть одиночество и творчество (одно невозможно без другого)

все эти анекдоты, происшествия, забавные случаи, просьбы о деньгах, траты и пьянки, гестапо и побеги – все это муть и дрянь, которую он отвергает, он отрясает сей прах с ног своих: биография никак не связана с творчеством, потому что творчество есть способ возвыситься над биографией

я перечеркиваю биографии, они тянут меня вниз; художник стартует из своего физического существования, своей земной истории, как ракета, и нет силы, которая могла бы его остановить или запихнуть туда снова; все биографии – ложь

суть в опусах, они – отпечатки настоящей жизни

и эта суть, в частности, в свободе, в полной отрешенности от человечества, на которое Сутин может взглянуть со стороны и увидеть эту беззащитность и уродство, искажение, которое не может не внести «железный век» и которого люди почему-то не желают замечать; они стали умелыми насекомыми, способными к поразительной маскировке…

 

тут главным становится, естественно, поза; он хватает позу сразу, одним жестом, и в ней выражает суть характера

один совковый критик, имея в виду, разумеется, самые «прогрессивные» намерения, назвал его сатириком, потому что сатирики «буржуазной действительности» были «проходными» и можно было Сутина как-то впихнуть в «русское искусство ХХ века»

нелепость на нелепости

что угодно допустят, только не трогай человека, не пытайся раскрыть наши главные боли и проблемы, пороки и страхи; и поэтому можно критиковать любую действительность до умопомрачения –

да поймите вы, его вообще не волнует ваша «действительность» — она вся, для него, в огромных кавычках!

вас вообще нет как социума, страны, человечества или какой-то там идиотской социальной системы – вот это и есть настоящие абстракции! – и ужасные глупости, потому что там люди оказываются скомканы, ничего непонятно…

его интересует человек – и вовсе не для того, чтобы его выставлять кретином или сатирически, или издеваться: он сострадает человеку, он любит его – ту живинку, тот излом, ту боль, которая и есть главное и не имеет никакого отношения, слава тебе, Господи, ни к каким дурацким политикам или системам

и в этом – в полном отсутствии сатирического пафоса, великое отличие Сутина от таких художников, как Отто Дикс, например, и отчасти Пикассо, Магритта… там есть великие шедевры, там философские идеи – тут живые люди, простите, в том виде, как мы их нашли

Х. Сутин. Портрет скульптора Оскара Мещанинова

а откуда я все это взял? – да из живописи! — посмотрите, как он сидит, задрав нос, как сложил руки: тут пластика, художество и никакой критики — никаких резких штрихов, и с какой нежностью художник лепит его подбородок и эту рубаху, левый рукав и отлет воротника

мятущиеся, испуганные, застенчивые, спокойные, в себе — вне себя – все они пронзительно живые, удивительно человечны и как-то вглубь, интимно прочитаны автором

он стирает случайные черты, и начинают клубиться руки, плечи; несущая диагональ, например, восходит ввысь, и он возводит модель до уровня Знака, таким образом утверждая ее достоинство – часто вопреки той мелочной гордыне или самолюбованию, которые вы намерены увековечить как «сущность характера» или какую-то там сомнительную «психологическую достоверность»

да знает ли он сам собственную достоверность? – чем дышит и во что верит?

вокруг хаос, страшные войны, люди утеряли веру и значения основных понятий, все катится к чертям собачьим, так надо из этих людей выбить искры смысла – понять, простить, возвести в перл Искусства…

 

потому что у человека всегда есть последняя ступень

это творчество, неистовое, дикое, ломающее все преграды и догмы – слепое и кричащее в своем прорыве к Бытию

3 сентября 2019

Показать статьи на
схожую тему: