Этюд 3. Зов вершин

Это проблема существования высших субстанций, как и их понятий. Современное искусство есть восстановление, или наполнение смыслом, этих понятий, словно художники устрашились и встревожились, наблюдая за процессом цивилизации: как-то быстро и ловко люди стали забывать все главные вещи…

Бог, душа, бытие – эти вещи принадлежат одному ряду; Бог – это основа бытия, его начало и содержание; на картине Магритта показано соотношение субстанции и искусства: последнее только тогда имеет высший смысл (а иного нет), когда связано с этой основой, выявляет, обнажает ее – и тем самым и основа наполняется реальным бытием, бытийственно растет, так должен быть снова и снова запущен онтологический механизм…

Собственно, искусство конкретного мастера есть не что иное, как вариант проявления сущности, бытия. Однако тут надо пояснить значение этих осколков, которые наш художник очень любить изображать – и не только ради того, чтобы блеснуть острой гранью…

Эти осколки неизбежное следствие столкновения моей несовершенной души с идеалом, с Богом. Бог обращает меня в осколки (см. книгу Иова). Сквозь крушения я иду к Нему, и иного пути нет. Я разбиваю в мелкие осколки свои представления, снова и снова пытаюсь восстановить «образ и подобие», но этого не дано моему грешному сознанию; однако раз за разом мои попытки все успешнее.

Я выявляю истину моих противоречий, мою жизненную драму – это и есть пафос модернизма, это и есть огромная правда, которая содержится за декларациями сюрреалистов о паранойе и автоматическом письме; не желаю отражать свой портрет как совершенство – только как сумму конфликтов и судорог сознания, как великое стремление и великую жажду.

Это не просто живопись – это живая, трепетная, трагическая религия современной души. А потому и роль, и вес этого художника намного превышают среднее значение…

 

Но есть здесь и другая сторона; если сделать выводы из предыдущего. Получится, что тут есть снятие живописи. Да, это важнейший аспект современной эстетики. В творчестве Магритта и некоторых других крупных мастеров ХХ века сама живопись показывает такое содержание, такую сумму смысла, что далеко превышает свои пределы.

То, о чем мы тут рассуждаем, это уже не живопись – метафизика, онтология, этика… Искусство, которое служило украшению жилища или, как максимум, повышению жизнеспособности (Беренсон), радовало глаз, увлекало в страну грез – теперь это искусство говорит о главном, оно стало сущностным творчеством – творчеством сути.

Это весьма противоречивое явление, и я знаю художников, для которых Рене Магритт вовсе не является идеалом – напротив, их тревожит это снятие живописи как искусства, ведь на его полотнах уже не играет почти никакой роли колорит или рисунок, он создает искусственные фигуры, искусственные планы и пр.

Это искусство человеческой фантазии, человеческой бессонной и напряженной мысли, для которых сама живопись является только средством. Так ли это? или он придумал совершенно иное искусство, цель которого – выявить и показать тайные миры нашего сознания, гораздо более значимые и ценные, чем копии окружающей природы?..

Не знаю, где истина, но только после Магритта человеческое искусство стало несколько иным. И если верно, что гений – это направление, то этот гений, безусловно, задал нам новое магистральное направление исканий и творчества; и после Магритта искусство уже никогда не будет прежним: слишком огромные горизонты открылись и слишком напряженная программа заложена в него этим мастером.

 

Тут возникает вопрос. Вопрос о названии картин Магритта. Почему именно «Арнгейм», ведь тут нет идеального имения – напротив, изображается безлюдный горный кряж; там горизонтальное измерение – тут вертикальное. По рисует реальный объект в природе, дело рук человеческих; Магритт переворачивает сюжет и рисует плод человеческого духа.

В рассказе имение есть реальный проект, отражающий бесчисленные попытки уединения, поэтического отсутствия (абсентизма), переживания идеального состояния – на картине мыслимое, недостижимое, вечно возвышающееся надо мной и моими убогими иллюзиями, зовущая высота. Таким образом, это спор.

На более ранней картине окна вовсе нет, а на подоконнике – или перилле балюстрады, — на фоне тех же гор лежат в гнезде два яйца. Плод творчества на фоне безбрежности мира. Этот плод хранит в себе эту безбрежность, и бесчисленные варианты гармонии — однако тут своя метафизика:

как бы ни была безбрежна моя фантазия, есть решительный разрыв между идеалом и реальностью, и это самый старый вопрос эстетики: моя гармония всегда в некой потенции и потому всегда уступает гармонии природы; однако, судя по всему, в замысле Магритта человеческий мир выигрывает своей непредсказуемостью, он всегда в процессе творчества, за ним будущее.

Р. Магритт. Зов вершин

Итак, вертикальное измерение… В «Зове вершин» человек копирует склон горы, однако этого вертикального измерения не достигает – картина имеет всегда горизонтальную композицию — человек не причастен к природной гармонии, выбыл – выпал из нее. Он пугается ее скопировать.

И поэтому именно художник разбивает стекло, которое дает ему копию, плод его сознания, он стремится приблизиться к ноумену, отбрасывая феномены – таков процесс познания, таков процесс творчества. В отличие от природной цельности – кстати, которую мы, возможно, воображаем: этой цельности, а следовательно, и искомого смысла в ней вовсе нет; человек очеловечивает природу, вот корень всей этой темы…

Это старая тема ценности опуса, о которой уже сказано: да, художник отбрасывает проекции, произведения, и это его проклятие; Магритт, наверное, завидовал кубистам, которые повторяли, в сущности, один и тот же сочный сюжет в бесчисленном ряде опусов. Современный мастер ощущает необходимость другого искусства.

Он ощущает разрыв смысла, то есть смысл как систему разрывов, недостижимую высоту: метафизика – это галактика, там невозможны плоские слепки, и вообще, как только вы поставили задачу выражения смысла (а не создания картины – вот принципиальная разница!), перед вами одни трещины и пропасти, разрывы и зияющий абсурд.

Собственно, и это не новость: возьмите любое великое произведение прошлого, и вы увидите, что оно строится на антитезах, и трагический конфликт, явный или тайный, обозначает невозможность гармонии и бесплодность простых копий реальности: сколько бы дон Кихот ни мечтал об Аркадии и ни рассказывал про рыцарей, в нем самом зреет трагедия, потому что он не совместим с этим веком железным… В отличие от героев Лопе де Вега, который спит спокойно и рисует копии с дворцовых рож. В природе, в истории, человек – это абсурд.

Р. Магритт. Арнгейм

Однако в композиции «Арнгейм» 1945 года человека нет. Гармония горы противопоставлена гармонии рождаемой жизни. Оппозиция каменной птицы – причем заметим, что это вовсе не орел, который напрашивается, — живому гнезду очевидна: месяц освящает некое сюрреалистическое таинство… Ибо там еще есть и третья гармония — небесная, ведь надо всем этим бледный месяц в утреннем небе…

Интерпретации… Тут я понимаю, что попытки разработки таких символов очень опасны, мы подошли к краю пропасти и заглядываем туда… дело опасное и неблагодарное, однако сам феноменологический метод субъективен и вовсе не гарантирует – и не ставит задачи точности воспроизведения замысла. Существовала ли вообще эта точность?..

Итак, вот вариант А. Каменная птица бесплодна и бесплотна, природная гармония есть иллюзия, образ в нашем сознании (прямо по Шеллингу), перед этой громадой иллюзии крохотные атомы Жизни в реальном гнезде, странным образом расположившемся на самом виду, там, где гнезда никогда не создаются… В нем все же чудится нечто человеческое. Отсюда

вариант Б: оно не гнездо птицы, а плод человеческой фантазии; сущность искусства не в том, чтобы создавать миры, ворочать громадами пустых иллюзий, но в том именно, чтобы породить жизнь. Неплохо…

Вспомним… В этом раю путешественник не почувствовал ли некую усталость от впечатлений, ощущение, что он более ничего не может испытать, помыслить, наконец совершить? Художник каждый раз разбивает скрижали, чтобы снова написать на них тот же образ.

Для читателя или зрителя этот образ – окончательная гармония, их собирают музеи и коллекционеры, нам в бедности нашей эти обломки творчества – как лепта нищему, однако для художника, видимо, это все шаги на его пути, и важна цель, а не шаги; и он отбрасывает проекции, его отношение к собственным опусам более чем спокойное.

Вроде, вся жизнь обломки, а цель так и не стала ближе: горные кряжи так же непобедимо возвышаются надо мной, потому что я сам не в силах оценить достигнутое, оно во мне – оно и есть я сам, и терпкий привкус очередной неудачи портит мне настроение, да наплевать: я давно уже понял, что есть в жизни вещи поважнее.

Вот оно – это счастье ножа! — вы помните ли эти слова? – и только благо войны освящает всякую цель!  1 — и всегда будет разрушителем тот, кто становится творцом (51) — так замыкается круг. Без разрушения нет созидания, и величие мастера не в опусах, а в той новой идее, которую он выбил из каменных склонов, серых буден и собственной боли, в новом смысле жизни.


1. Так говорил Заратустра, с. 41.

10 мая 2018

Показать статьи на
схожую тему: