Ив Танги

о чем это

под грозовым небом стынут какие-то странные предметы, которых не было никогда на земле, дивные и редкие сцепления узлов и плоскостей, неожиданные и необъяснимые – и незримые молнии – токи идей – пронизывают небо и пространство наэлектризовано, словно тут совершается что-то важное и роковое…

И. Танги. Фантомы

и вдруг вы ощутите – если нервы ваши напряжены, сознание полно образов и интуиций – вы ощутите с необычайной ясностью какое-то особое беззащитное и полное — бытие этих странных созданий…

и ясность сменяется затмением: что это – я ничего не вижу – вы ничего тут не увидите до той минуты пока вы не осознаете, что до сих пор вообще не так понимали и смотрели и объясняли искусство, что оно не от мира сего и не под этим небом рождается, но в горнем мире сияет вечным светом

и теперь уже напротив, это небо кажется просто серым и скучным фоном, необходимой тревожной нотой для странных созданий, которые по сути, оказывается, вовсе не предметы, не мертвая данность, но новый мир в движении и трепете живой жизни и фантазии, которая преобразует жизнь

я фантазирую? – а кем это запрещено? – и с какой стати ваши доказанные истины важнее его фантазий? – тем более, а что вы вообще можете в этой области доказать?..

 

Ив Танги род. в Париже 5 января 1900 в семье служащего военно-морского министерства. Значительную часть детства провел в Бретани; пустынные береговые ландшафты этого края навсегда вошли в его творческую память. В 1918–1920 плавал матросом на торговых судах, затем служил в армии – в Люневилле (Лотарингия; там он сдружился с поэтом Ж.Превером) и в африканском корпусе в Тунисе. Вернувшись в Париж (1922), вел рассеянный образ жизни, перебиваясь случайными заработками.

Дальнейшую судьбу Танги определило полотно Дж.де Кирико, которое он случайно увидел в витрине одной из парижских галерей (1923). Будучи самоучкой, сперва просто рисовал в кафе – в манере, близкой романтическому экспрессионизму парижской школы. В 1925 примкнул к движению сюрреалистов, активно участвуя во всех их выставках. Создавал дадаистские коллажи и «автоматические» рисунки, стремясь выразить импульсивный поток сознания. К концу 1920-х годов нашел свою коронную тему – причудливый пейзаж-«галлюцинацию» с зыбкими пространствами моря или пустыни, заполненными предметной фантастикой биоморфно-геологического рода. Круг этих мотивов окончательно закрепился после путешествия художника по Северной Африке (1930). В колорите картин достаточно мелкие, динамичные и контрастные цветовые пятна (Шторм, 1926, Музей искусств, Филадельфия) сменились со временем более плавной манерой.

Приехав незадолго до начала Первой мировой войны в Нью-Йорк, женился на американской художнице-сюрреалистке К.Сейдж (1939) и в 1942 обосновался в Уотербери (шт. Коннектикут). Добившись значительного коммерческого успеха при поддержке галереи П.Матисса, по-прежнему писал свои пейзажи-видения – обычно в сдержанных серовато-голубых гаммах, но с вкраплением тревожных красочных диссонансов Умер Танги в Уотербери 15 января 1955.

 

но можно все это рассказать иначе

И. Танги. Моя жизнь

бесконечное томление, блистание бледных горизонтов, непонятные вихри образов и странные идеи, которые блуждают под небесами Земли не находя ни пристанища, ни понимания – вот что такое судьба художника и в ней не играют абсолютно никакой роли даты или продажи…

стынут блеклые гризельные горизонты; самое важное в нашей жизни – смерть, которая не разрешает ничего и не развязывает никаких узлов а потому у меня есть смутная надежда – смутная, как эти дали на этюдах Танги – никто не может лишить меня моей надежды и никто не может подтвердить ее

я странный сгусток энергии, трансформация Божественной Идеи, тень Логоса, вечная метаморфоза жизни, великий миф; я тщусь дойти до горизонта истины, но он все время ускользает от меня в вечном мираже творчества потому что я пытаюсь ухватить призрак, построить замок на песке Вечности

и формы, казавшиеся живыми, окаменевают на ходу, превращаясь в сгустки, торосы, фантасмагории беззащитных фантазий, которые так и не стали живым бытием – дойду ли я когда-нибудь до настоящей живой жизни?..

И. Танги. Глубокий синий

небо такое высокое, и я погружаюсь в землю: она клубится глубоким синим, поглощает меня – прах возвращается к праху – и странные сияния пробуждаются в глубине, я дитя глубины, меня влечет неизъяснимое сияние земли…

мне скучно с людьми, которые не видят в жизни ничего необычайного, которые живут привычками и раз навсегда устоявшимися догмами; дело не в том, что эти догмы неверны – просто это скучно, и кроме того они забывают об этих последних вопросах и последних загадках, это люди дня, простые и ясные, как трава

разве вы никогда не осознавали свое бессилие перед небом, перед тем великим, Кому даже имени мы дать не в силах не содрогнувшись, и свое ничтожество, и как недвижно и бессильно мы цепенеем на песке вечности! – истинно мыслящий сразу понимает бессилие своего крика в безразличное серое небо обыденности

это сюрреализм, искусство прямого разговора с энигмой существования

и так я мечусь в волнах земли, исчезаю с безмолвным криком в потоках скучного и бесконечного света в неисторжимой жажде чуда и вечных попытках докричаться до Него, сказать эти главные слова

*

так чего стоит профессионализм? – у нас это притча во языцех, только весьма странного сорта, потому что послушать их – все опытнейшие и «высочайшие профессионалы» (простых у нас давно нет – одни высочайшие), а что это значит на самом деле? — знают азы профессии; смех и слезы

профессионалы в искусстве – это совершенная техника? знание колорита? что это такое? рисунок? – так он давно уже не нужен ни одному серьезному мастеру? – нельзя же в самом деле называть профессионалом мыслителя или человека, который обладает поэтической фантазией или чувствами, страшными в своей кромешной глубине и полной аутентичности – он профессионал чего?

тут ведь дело не в каких-то особых навыках или знаниях, тут весь человек, цельная личность, которая ни к какой профессии не относится, но это творец; творец не может быть профессионалом, потому что профессионал не весь отдается делу – отдает ему какую-то часть себя, он мастер в чем-то одном

художнику этого мало, чтобы стать значительной фигурой: он должен быть актуальным и знающим в самых разных областях, но главное – эта цельность, эти пронзительные ощущения, это мироощущение как их синтез – оно ведь и дает тот самый стиль, который выдвигает его в ряд главных фигур в искусстве

тут нужны не знания – напротив, пренебрежение известными знаниями типа хроматического круга или академического рисунка, поскольку оказывается, что истина лежит по ту сторону банальности, официоза культуры; люди жаждут твоего ночного видения, твоего кошмара, твоей правды, которую ты выкрикиваешь такой, какой она родилась – без опосредования известными – и потому уже бессильными эстетическими формами

это совершенно другое искусство и надо перестать притягивать его за уши к надоевшим серым «категориям и жанрам», тут пишут не город и не поле – жизнь и смерть, безнадежность и надежду, да-да, вот звучит у Танги тоненькая мелодия надежды, а тут пронизывающая ирония бьется о стену равнодушия

это хаос сознания, которое обрело абсолютную внутреннюю свободу – это можно здорово продать, г-да, по той простой причине, что ее ни у кого нету в наши легкие времена тотальной демократии! так рождается самое человеческое искусство в истории…

четкие тени на блеклом стекле
все мы скользим словно блики во мгле
в прах нисхожу — из него я возник
и остаюсь как играющий блик…

И. Танги. Ни легенд, ни фигур

холодные пейзажи томят фантастической пустотой, однако странное дело: содержательные, вроде бы, вещи оставляют нас равнодушными, потому что банальны; а иная пустота измучит и родит чувства, словно подводит тебя к самой пропасти под названием Бытие…

и знакомые строки вдруг всплывают в памяти, они звучат в унисон этим композициям, неразрывные и значит, они говорят одно:

Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо идут они по мосту.
Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу.
Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает самого себя, и все вещи содержатся в нем: так становятся все вещи его гибелью.
Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем: так голова его есть только утроба сердца его, а сердце его влечет его к гибели…

 

это слова о бесконечной воле и бесконечном порыве, о несмиренности художника перед энигмой существования и его высшем смирении и готовности к жертве

это искусство, которое умеет вобрать и выразить вспышкой фантазии все трагические противоречия жизни, искусство современной трагедии

*

сформулировать и доказать суть профессии плотника гораздо проще, чем смысл профессии художника; понятно, что перед ним стоят огромные задачи, которые мы в своем невинном эстетизме привыкли значительно сужать

в наши темные советские времена нам казалось достижением свобода писать красками что хочешь, и абстрактное искусство, и сочный колорит – все это и было живописью, живые краски!.. Нас можно понять, нам и в голову не приходило, что искусство ХХ века было гораздо более трагичным и содержательным, и философским и апокалиптическим, чем представлялось нам в нашем юношеском – если не сказать: детском – эстетстве…

однако профессия художника не сводится к колориту – и каким еще колоритом можно поразить после фовистов? – постепенно искусство истощало свои чисто эстетические возможности, и тем яснее выступали главные ориентиры; сегодня мы понимаем, что профессия художника подразумевает и что-то совершенно другое

это выражение, и чем глубже, противоречивее, мощнее и яснее он выразит явления, чем полнее выразит наше беспокойство, сомнение, тем выше он поднимется в глазах встревоженных и серьезных зрителей нашего времени; и его сила и мощь вполне ясно удостоверяется рождением идей и образов у этих зрителей

они, оказывается, постигают глубинные интуиции своей обреченности и своего просветления, они видят огромные горизонты – чего не видели эстеты прошлого, — и потому перед художником ХХ века стоят громадные задачи, ему требуется великая решимость и великая воля к власти, и чем ближе он подойдет в пропасти, тем более он гений

это грустно мне как художнику, но само художество, игра с колоритом, поиск формы отходят на задний план в удел тех, кого мы могли бы назвать – со всем уважением – ремесленниками искусства, мастерами формы: им не дано той трагической силы, которая отличает и сразу удостоверяет гения; при этом, он может создавать такие вот странные и совершенно неэстетичные композиции

гений, титан… просто слова, потому что в наше время их смысл неуловим; наверное, лучше их пореже произносить

этот век научил нас смотреть вглубь, постигать жизнь явления, феноменологическая редукция синтезирует нашу экзистенциальную тревогу, и усталость от эстетики, и обнаженность бытия, и одиночество мыслящего человека под холодным небом бестолковой цивилизации

получается, что подобное искусство представляет схему, знак, которого вполне достаточно, потому что он разом пробуждает нашу фантазию, нужным поворотом невидимого рычага зажигает огни образов и ассоциаций – и пустынный пейзаж Танги наполняется музыкой и смыслом, и мы размышляем –

бессонно и бесконечно размышляем о своем одиночестве во Вселенной, своей судьбе, странной оторванности, привычной обреченности, о неминуемой смерти и о странной жизни, ткани бытия, которое пронизано нитями нежности и тревоги…

*

вероятно, наше сознание действительно меняется, и понятие современное культурное сознание – это реальность, и она многое объясняет в механизмах, привычках и странностях нашего восприятия: действительно, существует стиль восприятия, потребности, некая система:

мы смотрим фильм или экспозицию и движемся по каким-то знаковым цепочкам, отбираем нужное; дело в том, что, по всей видимости, современный человек уже не способен к тому тотальному вниманию, той изумительной цельности, которая отличала людей 18го столетия, когда они сидели в золоченых креслах и слушали Гайдна

они ощущали близость к природе – Жан-Жак, «Юлия», гармония противоречий и пр. – их романтизм был прекрасен, по-моему, он только на сцене воздвигал пропасти, да и то лишь у таких поэтов, как Байрон; а мы другие, наше сознание наполнено образами и идеями, мы слишком многое несем в себе, чтобы нас поразил какой-то опус полнотой и цельностью

наше сознание слишком полно, и эта махина подчас рождает меланхолию, грозит мертвой массой задавить нашу волю – и мы нуждаемся в маяках, знаках, чтобы пробудить эту магму сознания, вот и все; кажется, эта задача гораздо проще и мельче, на самом деле это вовсе не так: создать такой знак так же трудно, как написать симфонию

получается, что если раньше содержание было в опусе, а человек должен был лишь настроиться на его восприятия – сегодня содержание должно быть в человеке, и такое сознание надо воспитать, и дать ему это огромное содержание, без которого человек просто ничего не поймет в этом знаковом искусстве

а художники морщат лоб и напряженно всматриваются, и пожимают плечами: «Это уже не живопись…» — им чудится что-то чужое и странное в этих безжизненных пейзажах; наверное, они правы, не стоит игнорировать мнение художников об их искусстве…

однако тут возникает новый ряд идей: искусство Танги снова отсылает нас к истокам, к основным понятиям: например, в чем вообще смысл живописи? – в том чтобы показывать эффекты искусства, чудеса техники – или в том, чтобы она, живопись, служила выражению правды — жизни, мысли, чувства, эмоции?

превосходя собственно живопись, доводя ее до края (той самой пропасти), истощая ее средства и переходя в иное, умирая в искусстве, в трагедии, в бытии – и есть огромная разница между суррогатом, который, с виду, настоящая живопись, а на самом деле просто профанирует ее, являя полную пустоту за техническими изысками (без имен – они всем известны) –

и таким вот искусством, которое пренебрегает традиционными, банальными средствами классической живописи, чтобы выразить главное, двинуть искусство вперед, сделать ш а г, воздвигнуть знак, который станет маяком; так импрессионисты показал вдруг эффекты, которые казались профанированием живописи – а потом стали ее базой в ХХ веке

наверное, решение вопроса в том, чтобы отказаться от подобных заявлений и ловить молнии смысла в таких композициях, поверить в их аутентичность, интуицией и сознанием осваивать этот новый мир, для чего нужны, разумеется, немалая культура и эрудиция; и надо помнить, что нет неизменных понятий, и каждый большой художник меняет определение искусства

И. Танги. Бесконечность

весь горизонт изо льда; бесконечны мегамили тумана
я ничего не могу измерить
один в ослепительной тьме
жалкий гном

день или ночь за окном – лето зима — или осень
уже осенила меня этим легким прозрачным крылом?
спокойно…
я дышу, как бык, на подъеме в гору
тщетно пытаюсь справиться с осенним оцепененьем
и воздвигаю фантазии чтоб унять эту свору —

голодную свору псов вскормленных мглой и сомненьем –
строю воздушные замки, втыкаю рейки в песок,
но этот мертвый песок не держит хрупких уродов
я в целом мире один –
на мили глухого песка единственный живой росток –
я исчезаю, как сон, только тень на песке
так круги, расходясь, оставляют спокойную воду
и вокруг
снова сомкнуто непроницаемое бытие
только в воздухе реет как птица над утренним морем
странное имя мое

надо развивать привычку к иному, внутреннюю гибкость, способность воспринимать эти странные видения иных миров; надо ценить людей, которые умели прочесть и выразить это совершенно иное; стынущие пустыни под далеким холодным небом метафизики – живой пустоты, в которой с тихим шелестом раскрываются цветы высшего Смысла…

мне вдруг кажется, что тут выражен определенный парадокс творчества: есть такие художники, которые не прожили жизнь, видели – мало, читали – еще меньше, и всю жизнь они возятся с эффектами, пытаясь добиться какой-то оригинальности, найти стиль – и ничего не получается

искусство для них – высшее что есть на свете, смысл их жизни, цель исканий и т.п., однако на самом деле не должно быть так: искусство не должно быть высшим мастера? – мне кажется, что картины таких художников не несут отпечатка прожитой жизни, в них, собственно, нет содержания

а бывает обратное: живопись как отпечаток судьбы, эмоций, в ней очень много совершенно неповторимых нюансов и идей, потому что все это не придумано, но просто отражается на холсте человеком, который это прожил; это рассуждение ставит в новом свете проблему так наз. «творческих исканий»

*

в конечном итоге, мы ищем современную формулу самобытности – бытия, если выразить это понятие совсем просто и ясно (что не всегда его проясняет): и сегодня я нуждаюсь в определенной зависимости от чьих-то идей или влияний, в совершенно определенной норме воздействия, догмы и табу – и эту норму не спутаешь с прошлыми;

и когда Танги обрушивает на нас свой совершенно свободный фантастический мир, он дает и нам максимум свободы, а давно высказана эта мысль о том, что надо уметь вместить свободу и это не каждому по плечу – тут и корень неприятия такого искусства, особенно со стороны молодых, которые часто только на языке жаждут свободы, а дай им ее – и сразу задохнулись и ищут привычных опор…

И. Танги. Мама, папа ранен

до свободы надо дорасти – как и до само-бытности, и получается, что в этом искусстве – если поразмышлять о нем серьезно – нет ничего принципиально нового или оригинального: все та же вечная тоска по свободе, все та же человеческая обреченность – и уникальность

10 октября 2017

Показать статьи на
схожую тему: