ГлавнаяМодернизмДалиСальвадор Дали о богах, святых и пр.

Сальвадор Дали о богах, святых и пр.

…это как бы «явление Афродиты в пейзаже» или что-то в этом роде

там пустыня с голубыми кружками до горизонта; приглядевшись, видишь, что это небольшие озера с городками, прилепившимися к ним; knide — отсылает к nido — гнездо, это некая квадратно-гнедовая структура, организованный порядок жизни, который совершенно не нуждается в явлениях вообще и афродитах в частности

каменная плита висит над землей, она уходит к горизонту, причем создает впечатление стола, торцом к зрителю, потому что подбородок богини как раз совпадает с плодом, неким живописным яблоком — из тех, которые не хочется съесть, и они написаны явно как символы известно какого плода, — и образ богини возникает именно в этом камне плиты, причем сама плита как бы дематериализуется, эдакий прозрачный камень…

или некая твердь? — в этом я не уверен, потому что понятие тверди многие путают, полагая, что это некая основа материального мира (прочный камень, порода) — на самом деле совершенно ясно, что Господь имел в виду твердь Духа, субстанцию от нас все более удаляющуюся, увы; так вот, у него тут возникает именно некая твердь, прозрачная и непостижимая в своей странной субстанции, являющей образы

спокойное лицо богини — только верхняя губа немного вздернута, что придает ей на картине нужный художнику нюанс: движение темперамента — кстати, если присмотреться, сама плита расколота, она состоит из нескольких плит, и трещины пролегли по поверхности, одна эффектно перерезает античный нос Афродиты; самое интересное, что это лицо явлено зрителю совершенно вертикально в плите, которая протянулась, вроде бы, горизонтально — тут он играет с измерениями, кому-то покажется случайным, а по мне, самая главная идея его картины…

 

так вот, все эти озера, поднимающиеся, плывущие по воздуху, застывшие в непонятно каком измерении или реальности, и торчащие лебединые крылья (одно из скалы, второе — прямо из трещины!) — это высокое духовное действо явления красоты, которая непостижима, не раскована, застыла в камне, разбита, раздроблена, отвернута от мира, ведь характерно, что ее лик повернут к нам, а плита топит мир в тени — неведения и тупого уклада, в котором они вполне счастливы

я так долго описываю картину, чтобы мы тут уловили самую главную идею, это бессилие символов, трещины идеалов, трансформация лика в набор неполноценных форм, во всем этом какая-то пронзительная

невоплотимость

иная проекция мироздания, чувства, отношения; она преображает мир, строит его в иной проекции, рождая ту восходящую диагональ, без которой всякая система жизни теряет какой-либо смысл…

и эта хрустальность, когда все — и человек, — становится прозрачным, теряет субстанциальное значение (и обретая иное) становится ранимым и ущербным, сквозя в мире, чтобы утвердиться — в Боге

мы никогда не уверены в ясности и достоверности этого утверждения, таковы правила игры, чего Бог не дал беспечным человекам, так это самоопределения — и возможно, Он был прав

Афродита спокойна; она совершенно не представляет какой-то облик творца, она ничего не делает, совершенно ничего, она существует, ее дело — бытие (а ваше?) — и возникая фрагментом лица в непонятный миг сквожения земной жизни, в трещинах и изломах, она столь же спокойна, как я за обедом

и я понимаю теперь, как естественны наши переходы из одного состояния в другое, как нелепы попытки «остановить мгновенье» — старая болезнь земных фаустов, — потому что вся суть твоя в этой вечной неуловимости перехода и неизреченности истины

сразу вспоминается красивое учение Плотина о вечном движении душ —

только край лебединого крыла, только тень сосуда на столе (ли?) — миг, и все сломано — и ты скажешь какие-то самые обыденные слова, как будто этого мига вовсе не было; человек — сумма бесконечных метаморфоз и способность бестрепетно их принимать и (иногда) понимать

 

каменная замкнутость лика…

античный идеал сросся с камнем, этой каменной недвижимостью и полнотой некого довольства и бестрепетности, каменной бестрепетности, словно они не были живыми людьми, не смеялись, не плакали – но так мы воспринимаем все идеалы, как набор каменных статуй в тихой зале музея, где любое живое движение, слово или вскрик сразу воспринимаются, как пожар…

видимо, ошибка заключается в том, что я пытаюсь заигрывать с ней, втайне лелея надежду пробраться внутрь, в то, что полагаю ее миром, — почему человек вечно стремится овладеть тем, чем явно владеть не способен, что явно выше его сил? мы творим на ошибках — тут уж ничего не поделаешь, ведь никакого «ее мира» нет в помине —

у Дали на этой картине интересны яблоко и сосуд на переднем плане; когда художник задумывает вещь, появляются ясные предметы на переднем плане, в то время как все прочие пока прорисованы в карандаше, просто намечены силовые линии композиции; и у него тут как бы остались эти предметы первого наброска, которые он не успел вытащить из композиции — а может быть, они составляют для него нечто полезное и даже важное, отражая органическое единство замысла и одновременно его извечную ущербность;

слово, входящее в мир, уже кричит, — оно разрывает покой мира, само разорванное им; в твоих спокойных чертах звучит Слово, рушатся формы, извергаются вулканы и кипят озера, гибнут люди, беспечно решившие, что эта идиллическая картинка навсегда — лицо богини спокойно, и пластичная чувственность резных губ и нежное жерло ноздри предлагают

 

и вот тут возникает главный вопрос

что она предлагает? насколько все происходящее волнует ее? или она спокойно взирает на наши судороги или не знает о них вовсе? – на самом деле, картина о том, как мы возимся с этими идеалами, лепим, дробим, переставляем, они материал, из которого надо лепить, а не статуи в музее —

человек не может жить на льдине, он полагает, что принимает участие в неком космическом процессе, пусть мельче — неком общем процессе творческого осмысления, или бытия, он, с Гераклита, связывал свое существование именно с деятельным осмыслением, и моя мысль, мое понимание — частица вечного и общего понимания и движения;

 

лицо богини совершенно спокойно, как будто она не видит и не знает ни меня, ни кого иного, и все явление совершенно волшебно, убогие человеческие вопросы вянут на корню, как только посмотришь в ее глаза больше минуты

взлетающие озера и крылья, и плоды — трансфигурация, в которой принимаем участие мы оба, — а там внизу трансфигурации Галы, которая представлена в виде расплывшихся, трансформированных глыб камней

тут есть правда ухода от реальных очертаний и форм, и дыхания, и жестов, и слов — в чистое существование, про которое писаки, застывшие перед глыбами, ничего не смогут написать, потому что нужен синтез, а они погрязли в анализе, книжники, забывшие о богах

кстати, вполне возможно, тут иное значение образа: вся композиция намекает на античное смешение и попытки найти систему, космологию, однако нет главного стержня… мне всегда казалось, что в пирамиде (а она пирамидальна) застыл навеки немой вопрос о вершине; компактная форма герметичная и земная – могила, короче

разумеется, получается, что она возникает на некой плите (которая в форме столешницы) – и плита висит над землей, так что система всех этих озер с городками, наша убогая цивилизация, и божественная сфера никак не связаны – тут нужно приложить определенные усилия

Афродита, для меня, зрителя, — замкнутая сущность, и красота-для-Афродиты — нечто совершенно непостижимое; знать об этой красоте ничего нельзя, и все наше знание от небытия, знать то, чем не владеешь, попробовать определить его и убедить себя и окружающих в чем угодно —

так я хватаю на лету
твои парящие мерцанья
и скул горячую черту
и пальцев легкие касанья

мы идем к миру трансфигурации, плоские привычные формы рождают оскомину и тошноту, мы смяли измерения и скомкали горизонты, Явление обрушивается на меня как шаровая молния, как лавина раскаленных камней; я совершенно не готов к нему, мое восприятие уродливо и случайно

тут на самом деле какой-то предел живописи, дальше композиция не может существовать, да и тут она не может реально работать, но распадается, и этот распад сознания, восприятия и есть смысл его картины, это уже не живопись – визионерство, в которое и провалились многие сегодня…

 

Озаренная в взлетающей нише «Мадонна Порт-Лигат» или «Атомная Леда» — тут бог с ним, с этим лебедем, который символизирует самолет с атомной бомбой (поцелуй — и от Земли ничего не осталось!) — это тот же лебедь из нашей сказки

ты паришь среди Океана Покоя, мир уходит, и нет ничего и никого, ты спокойна и благостна в своем раздумье, куда мне нет пути…

это искусство совмещать проекции, накладывать фасеты, где ни одна из них, ни одна идея или образ не имеют абсолютной силы или правды, искусство жить — это умение совмещать проекции

а поэтому я живу в распадающемся мире, и всякий момент цельности, комплектности меня мучает и отвращает — мне нужно обязательно расколоть его, построить проекции, мир — это сумма вариантов мира, это конгломерат развалин и строений, и проектов, и свалок, в просветах между которыми есть шанс тебя отыскать

то есть, я признаюсь, что принимаю твою неуловимость и многоликость; вот современная женщина, у которой куча дел и которой, разумеется, некогда терять драгоценное время на всякие глупости

лишь внезапные всплески легкой и светлой страсти, странные загадочные слова, дивные капризы, бросающие меня в дрожь среди распадающегося пейзажа (вон — дерево оторвалось и стало подниматься ввысь, а дом слегка подвинулся на фундаменте, так что теперь там можно присесть, и озеро как-то странно поднялось, теперь оно посверкивает в воздухе, не сливаясь с ним) — все это венчает горячее касание ноги и тонкие персты, и плоть

ты легко смеешься, открывая глаза, ты с такой легкостью разрушаешь мир, словно отчетливо понимая условность этого мира личин и грубой материи — и даруешь мир иной на мгновение, которое потом, как бесконечный фильм в сотнях вариантов будет раскручиваться в моем бессонном сознании

ты зыбкая, как сновиденье
чиста и ясна, как огонь,
томительная, как теченье
струй, образующих прибой;
и в светлой пене, в вихре нежном
когда поет аквамарин
в покое тихом и безбрежном
лишь голос твой — лишь он один

это искусство распада; держаться за свою «личность» — вот истинное убожество потерпевших кораблекрушение: представь, как они цепляются за скалы, обдирая ногти, боясь только одного — пучины, волн, прибоя, который зовет их, который смоет к черту их «личность», и она станет частицей Океана, однако такого и вообразить невозможно! — и «личность» вообще мало что может вообразить, кроме себя самой, и я тут хочу ясно обозначить эту философию, которой никогда не понимал

и это знаменитое «Кто не погубит душу свою ради Меня…» — это же так ясно, и каждая так наз. «личность» обязана понять эти слова; «личность» напоминает мне также вклад, который старуха прижимает к груди, и не действуют никакие уговоры вложить — она подозревает, что у нее хотят отнять последнее…

притча о ленивом рабе (там же);

секс — это распад, отдаться — не означает только отдаться мужчине; отдаться той силе, которой природы мы не понимаем и только отдавшись вполне ощущаем ее, пронизаны ею, однако же признавая эту природную зависимость (то есть, по сути зависимость в малом, ясном, том, что объяснимо), полностью отвергаем зависимость более высокую

Господи, как же мы странно непоследовательны — что, возможно, тоже нам предназначено, потому что наложение, мультифасетность немыслимы в строгой иерархической системе

а богиня смотрит мимо, Мадонна вся в молитве, в огненной арке восходя, медленно поднимаясь в небо, средь светящихся ликов — в средоточии Сил

13 февраля 2018

Показать статьи на
схожую тему: