ГлавнаяИдеиMarginaleЖак Деррида. «О почтовой открытке…»

Жак Деррида. «О почтовой открытке…»

само понимание текста как послания (отсюда образ — “почтовая открытка”), это как бы самовнушение? – кому я отправляю такое послание? – кто поймет такую глубину томления и экстаза, ведь самовыражение гибельно, трагично – кому охота лезть в чужую пропасть…

почему «табличка «Платон» на спине у Фрейда» 1?

философ всегда партиен, принадлежит к некому направлению, что неестественно, потому что чистая мысль чужда тенденции; более того, ей даже чужда окончательная форма, и отсюда этот образ почтовой открытки, где мы быстро пишем банальности, и которая именно знаменует окончательность письма

врач Фрейд насквозь идилличен; психоанализ как реакция на чистый идеализм; вообще, в философии правят моды, не менее чем на бульварах, вот «великий мыслитель – это всегда нечто от главпочтамта», и сразу прерывается вся переписка: идея овладевает умами, а что это значит?

а это значит, что она их гасит, уничтожает сам философский дискурс, культуру и создает «финал переписки» (54), а при этом «письмо никогда не доходит по назначению» (56)

мои мысли и чувства, и знания невозможно передать другому, все это суррогаты, письмо не создает, а убивает идею; с другой стороны, я пишу не для публики, у мыслителя нет публики, он мыслит в-себе-о-себе-сам-для-себя, modus vivendi

 

Пока ты не узнаешь, что такое ребенок, ты не узнаешь, что такое фантазм. (65)

опус – извращение мысли, письмо есть искажение, и ты производишь уродов, однако таков принцип этого «воспроизводства», и именно поэтому письмо не для публики, это именно способ бытия

и много вреда нанесли писатели, когда люди стали рассматривать их писания как руководство в жизни, а еще хуже – руководство к действию; имя писателя – «имя мертвеца», помните об этом

кстати говоря, то же относится к настоящим детям в той же степени: глупо полагать их своими тенями или отражениями, и тут случаются досадные противоречия: сам утверждает, что каждый человек – уникум, особый мир, а своего ребенка растит как копию самого себя – нелепость…

отсюда все конфликты между отцами и детьми, которые естественны как всякое развитие и могут стать трагедиями, если человек не понимает этого закона развития, когда из фантазмов формируются новые концепции жизни

 

Сократ — здравый смысл, морализм, Платон — идея, идеал, и тут была подмена, которую мы до сих пор расхлебываем (85); во-первых, возвели мораль в идеал, что нелепость: людям вредны любые идеалы, потому что люди не умеют с ними жить, трудиться, страдать

а тут именно нужны труд, страдание, творчество, иначе идеалы обращаются в мертвые головы, слепые слепки из музеев и пантеонов: Сократ недаром ничего не записывает, ведь письмо – форма, формалин, смерть, конец творчества: он в вечном движении

моралист знает людей и не верит в идеалы, во всяком случае тут, на земле; и получается, что психология – наследница Сократа; и кажется, тут вечное метание между пределов: психоанализ — откат от Платона, возвращение к Сократу, и работает маятник идеал-проза жизни — ни то, ни др. не удовлетворяет

 

далее вопрос об огласке — публикации, Платон писал ли что? – желал ли объяснять это — нам? – и тут концепция почты — т.е. философии (108)

1 рождение мысли, отстраненной от бытия, неизбежно, мысль – иное

вообще, есть моя органичная и уникальная форма выражения, которая не предназначена для чьего-то прочтения (тут будет подглядывание – значит, неизбежное искажение); я сам хочу понять тему, и мое понимание не может стать вашим

2 получится почтовая открытка — бытия — вместо самого бытия, условность метафизической картины мира; а я, собственно, и не вызывался писать настоящую его картину, во-первых, потому что она никому не нужна, а, во-вторых, и невозможна по определению

3 тут знание “в чистом виде” (началось с Платона) – и на этом поле мы играем по особым правилам, которые нельзя переводить на реальную жизнь – на ту странную и слепую жизнь, которую вы называете «реальной»

4 оно становится бездарным учебником ни для кого, неизбежно “сжимает бытие”, втискивая его в схему (открытку)

5 связано с проблемой времени (т) и с первичностью “отправки”; тут идея о том, что почта первична, то есть форма прежде содержания, которое всегда зависит от нее – это тоже связано с «оглаской», публикой

он отправляет почту, чтобы состоялось таинство письма; а если оно и так состоялось, если для этого вовсе не нужно никакой отправки, никакой открытки? – мы существуем в таинственном горизонте (творчества), где интуитивно находим форму бытия

6 идея оказывается вне времени и пространства — “вначале была мысль”, метафизика и есть единственная философия, однако мысль не должна “заявлять о себе в первой отправке” – то есть, как первичной, тогда нет философии, нет предмета, тавтология мысль=мысль

философия вне противоречия, вне конфликта невозможна, опустошена, превратится в софистику; гениальность того же Платона в торжествующей односторонности его мира идей

надо всегда помнить, что попытка построить философскую систему – нелепость, ловушка сознания; и в эту яму падали многие гении: это именно мир, мой кипящий, противоречивый и многоликий мир, который мне не дано исчерпать – я в нем вершу бытие…

7 посему философия — игра и иллюзия, или ее нет вовсе; я никому ничем не обязан, это лишь моя мысль и принадлежит мне, никакой почты

тут вообще интуиция разности философского и какого-то иного существования; мы ошибочно полагаем пространство жизни однородным: да, мол, отличаемся взглядами и чертами, историей и национальностью, однако в целом и в главном мы идентичны

странно: значит, отличаемся внешними чертами, формой носа или цветом кожи, так? – а мышление что же, одинаковое? – одинаково понимаем добро, красоту, честь, идеал… высшая нелепость!..

смотрю на человечество совершенно иначе: люди уныло-однообразны, очень похожи и манерой поведения, и вкусами – недаром существует эта глупая мода – однако лишь начинают мыслить, открываются потрясающие глубины, причем в самом простом, совершенно нежданно

знаю, что ошибаюсь относительно этих глубин, однако я просто не способен смотреть иначе (еще одна иллюзия: будто я управляю своим восприятием: я так вижу – значит: я так создан и соответственно именно так создаю мир) – это и есть главная игра

8 а в игре “фатальная необходимость изменения направления” (110) — это поиск как смысл жизни, где нет абсолютной истины (в игре ее и вообще нет); с другой стороны, сама система философии заставляет меня менять направление

жизнь или направление, жизнь или смысл ее? – вопрос Ивана Карамазова – решается тут однозначно; есть такие люди, которые довольно быстро исчерпали саму эту бурную и слепую жизнь, «я пережил свои печали» — чтобы возвыситься до мира иного

а там нет направлений, нет проторенных дорог, там страдание и тревога, порыв и творчество – как дыхание, и я не могу вас этому обучить; это дар сомнения и веры (благодать)

да и существует ли для всех нас общее верное направление? – да нет же, каждый за себя и в себе существует, так что любое отправление (открытка) есть искажение (для вас)

9 посему важны не направления в философии, не разные подходы, а “главное и решающее” – что же это такое? – может быть, история философии не есть история идей и направлений, а история письма, анналы исповеди мудрых — вот таким образом можно что-то понять по-настоящему…

важно не что он утверждает, а в чем сомневается; не чем здоров, а чем болен; за грамм боли отдаю все максимы мира сего!

10 потрясающа фраза о этой последней слезе — не надо переоценивать значения философии, друзья! – она есть не сборник мудрости, а история жизни интеллекта, просто жизнь

(этот отрывок удивителен)

обманка – чудесный жанр натюрморта, открытка в конверте, жизнь, сплющенная до краткого сообщения, с одной стороны – абсурд, с другой… тут самые разные символы и векторы…

идея открытки в конверте — как бы явная нелепость, на самом деле формула настоящей философии: тут прикровенность, скрыто от профанов, но внутри полная ясность открытки — открытая истина, а философия стала шифровкой ни для кого (117)

для чего эти странные шифры, это знаковое письмо?

подобные вопросы задают праздные люди, которым кажется вся наша область знаний вполне простой: человек понял некую истину – вполне естественно для него передать ее нам, не так ли? – нет, не так

во-первых, понял или нет – он не знает; открытка, письмо – совершенно особое, самобытное искусство, и даже так: одно дело – чтение и понимание, другое – осознание, выражение, письмо, тут уже другая – моя – книга, особый труд – и судьба

во-вторых, вы еще можете чему-то простому научить ребенка; взрослого нельзя научить и ему нельзя передать ничего существенного; тут человек учится сам, идет сам – немногие начинают этот путь…

и поэтому художник пишет странные картины-фантазии, в которых заключена истина – в таком вот прикровенном, тайном виде – не оттого чтобы он желал нас мистифицировать (хотя бывает и это), а просто именно так он видит свою истину

и она толкает меня, и другого, и третьего проделать свой тайный путь, и вы никогда о них не узнаете: вам придется проделать свой собственный от начала и до конца – без всякой уверенности в успехе…

вообще, Деррида чувствует метафизику кожей, он в ней свободно плавает на любой глубине; он категорически не ощущает цельность человеческого сознания: огромным усилием я соединяю фрагменты, тут скорее – мозаика

Имя придумано для того, чтобы существовать помимо жизни своего носителя, а посему это всегда в какой-то мере имя мертвеца. (66)

почему?! – потому что не только какие-то философские идеи – меня самого невозможно выразить в одном слове – тем более невозможно, чем любые идеи или понятия! – тут поэзия псевдонимов, в которых ты растворяешься, утаивая собственное лицо

такой человек – антиактер, ведь тот стремится показать лицо, явить – стать явлением, вызвать рукоплескания, внимание: ему нужно это внимание как опора; мыслитель – человек совершенно иного склада

…Люблю эти хрупкие рычаги, которые проходят между словом и им самим вплоть до рывка, которым опрокидывают цивилизации… (129)

это признание в любви к философии, к музе Мысли — и в контексте любовной переписки в одни ворота неуловимо отвратной становится идеология Фрейда, эти пс.-физ. механизмы противостоят “хрупким рычагам, которые проходят между ножками слов” — в самой ткани языка опровержение плоской идеи психоанализа

 

«опрокидывают цивилизации»? – ничего себе; да, видимо, так и есть, и тут просто неизбежно небольшое отступление об истории

события там так складно ложатся в анналы, и пишущий ощущает себя обязанным уважать все это вранье и каким-то образом вписываться в него; мне симпатичны эти люди, которые трясут несчастную историю, переворачивают ее, все подвергают сомнению – из принципа, просто для вентиляции!..

нахожу в анналах слишком мало правды, а уж о смысле говорить вообще не приходится; при этом, я вовсе не считаю, что настоящая духовная история человечества лишена смысла – как раз напротив, в ней много смысла, и нам есть чем гордиться

вот известная фантазия: мы – результат космического эксперимента; доказательство – огромное число видов в океане, египетские полулюди и пр.; так вот, представьте себе, что они подумают, когда приедут посмотреть на результат – как там резвятся эти животные с мозгами – и увидят наше искусство, услышат Моцарта…

так вот, настоящая история прекрасна – написанная, эта вшивая открытка, ужасна, бессмысленна и нелепа; и мне не хватает осмысления событий, не хватает в пантеоне великих мыслителей и святых вместо извергов и шизофреников

не хватает хрупких рычагов – сплошь грубый плуг, который все перемолол, так что ни пяди живой не осталось

 

Меня там нет, когда ты читаешь. (131)

собственно, читать – искусство, не менее значительное и редкое, чем настоящее письмо; надо уметь читать мое — без меня, по-своему, бережно, но решительно перекладывая на свой лад

стандартизация человека, который стал открыткой (результат психоанализа и пр.), приводит к упрощению всех вообще посланий — начиная от личных… и в результате мы перестаем верить в возможность понимания, и рождается тот мертвящий автоматизм письма, который так далек от феноменального, проникновенного, творческого познания и передачи информации

сегодня тема еще более актуальна, потому что процесс дошел до предела, до полного идиотизма бесчисленных смсок, глупых или мерзких реплик в сети – люди вообще разучились писать – а это результат того, что давно разучились мыслить (с такой историей и таким обучением немудрено)

а настоящее письмо, настоящее человеческое творчество не может быть личным – я один ничего не могу, послание всегда предполагает адресата – однако не всякого, словами автора, это

Взаимообмен между коллекционерами.

и я собираю по крохам премудрость, учусь, учусь до гробовой доски, и (до последнего мига) никогда не произнесу фразу: все, я пришел

 

и вот, главное:

Я пишу, утаивая от всевозможного разглашения… (134)

никакого резона публиковать, то есть подгонять под ранжир, жанр, следовать нормам, публикующий — другой; тут разглашение — главное слово, интуиция живого ума содержится в таинстве писания, чтобы не обратиться в открытки, не быть разорванным читающими и думающими — ты должен сохранить цельность слова

Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь…

русский поэт замечательно выразил невозможность слова, обращенного к публике; но тут-то я комментирую книгу Дерриды? – чтобы сделать ее понятной, ясной для себя и других, чистое разглашение?!..

вовсе нет: для себя – да, другие – пусть читают сами; это опыт переживания, осмысления; кое-что проясняю, другие вещи додумываю – это уже моя штука, мой текст, который я не собираюсь публиковать

у каждого автора свой способ утаивания: он живет в своем мире, вовсе не пытаясь сделать его пригодным для других, для толпы: она не может путешествовать с Кихотом или жить в деревушке Макондо, или бесконечно бродить со мной по залам музеев

да все это и придумано вовсе не для вас – у нас своя жизнь, у вас – своя; а задача лишь в хранении

Сохранение — вот в чем истина.

только и это непросто

сохранить – что это значит? – просто закрыть в ящик и… через десяток лет найдешь там истлевшую мумию; время безжалостно, и каждому из нас для сохранения смысла, текста, образа, идеи, гения – предстоит долгий путь страданий и лишений: все это надо заново постичь, пережить

и в безвременье современного мира, блистательно-безмозглого и опустошенного машинами, очень важно пронести эти истины, какие-то смыслы, чтобы через столько-то лет иметь право сказать: мы все еще человеки

род долга, который в каждую эпоху по-разному ощущает мыслящий и небездарный человек…

 

далее он упоминает “дедушку”, который доказал, что “истина это ее противоположность” (137) и “истина в том, что именно в его проклятом имени мы потерялись…”

конечно, сразу наводит на мысль о Боге (с легкой руки Микеланджело, мы Его представляем с детства дедом) — ведь именно незнание и святость — противоположность “познания добра и зла”, а именно этот грех знания и привел к потерянности современного человека

хранение цельности сознания важнее самовыражения, вообще любое постижение — выражения, что подтверждает еще раз мысль о приоритете образов, проекций, переживаний явления перед его цельным и окончательным выражением

относительно имени: идея Сущего нас отдалила от истины, мы попали в капкан, в эту ловушку, бессилие убило волю, мы заявляем Бога во главе угла познания, на самом деле отходим все дальше от Него, отсюда бездуховное знание; а оно приносит один вред

 

непостижимое, безграничность, вечность – эти слова пишем с большой буквы, ощущая при этом род плебейского экстаза: это явно выше моего понимания, так что могу спать спокойно…

есть зависть к математикам, которые могут доказать каждое свое решение, каждую идею облечь в ясные формулы; но странное дело… сами математики, физики, шахматисты чувствуют совершенно иначе, часто выражают ощущения мистического толка

они тоже верят в Непостижимое; и если только масштаб его сознания превышает средний уровень, такой человек обязательно усомнится в безгрешном разуме – я не раз наблюдал это…

и никогда творческий, мыслящий человек не успокоится и не скажет со всей определенностью: я знаю — потому что за кромкой знания, за чертой времени есть нечто вечно Непознанное, там дышит Вечность; и я не понимаю: эта причастность к Вечности – великий дар или великое проклятье?

 

Они стремятся определить пресловутое “начало начал”. (140)

— а надо просто писать, выражая себя и не пытаясь сформулировать эти главные вопросы — чем далее, тем мы менее на это способны; апофеоз феноменального письма, которое выражает интуицию, проекцию явления, а не его конечную дефиницию

…Они больше не узнают, ввиду чего я притворяюсь, что говорю правду, притворяясь, что притворяюсь… и они потеряются в этом… (141)

и человек надевает личины, ускользает от анализа, оставаясь таинством; в мыслителе борются две идеи: пронести «наследство» и сформулировать Сущее как окончательную истину, но это разрывающее противоречие, потому что в наследстве по сути гамма идей, как бытие в идее, а не истина:

истина — ловушка, вечный соблазн ума

говорят о причастности к Богу, к Вечному, а может, цель как раз в обратном? – то есть, духовный неизменно приближается к Нему, однако на каком-то этапе этого восхождения вдруг ощущает свою конечность, свое земное естество – и в этот миг должен… уклониться?..

и возможно, каждый из нас рожден для определенной высоты, что дальше – он не знает?..

 

«ты не видишь меня, хотя ты видишь…» (142) — означает прикровенность истины для человека — и его для истины, он тоже истина, они друг напротив друга — потерявшиеся; однако эта Муза философии, богиня мыслящего Духа, Логоса (которой он и пишет свои послания), содержит его личность и знание о ней, ибо человек проявляется и передает знание, делает его объективным фактом, а себя — познаваемым, даже познанным!

познавая образы, тексты, святость или благо – познаю себя, только себя, постоянно по некой эллиптической магической орбите возвращаясь к пункту исхода, чтобы снова устремиться в черную пропасть Космоса…

мыслитель – это риск; он выпадает из метафизики, все более и более проявляясь, и, тем самым — мельчая, становясь плоским и блеклым; а ее таинства остаются — и тема венчается естественным признанием в вечном одиночестве (“я один, совсем один…”), так человек становится банальным и теряет способность трансцендирования

 

…Фантом Плато должен ехидничать, наблюдая суетливость этих охранников. (147)

— важная мысль о Платоне и его жанре; он действительно смеется над потугами сформулировать, он поэт и свободно парит, они же пали жертвой «науки», а философия не закон, не наука, даже не послание — размышление, откровение в истине; чистое послание (как совершенно объективное письмо) невозможно (“мой тезис: его не существует…”)

Они также хотели бы, чтобы подлинник был таковым от и до… Они хотели бы, чтобы фальшивомонетчики предвосхищали свои действия объявлением: мы фальшивомонетчики… Как если бы существовала настоящая монета — действительно, настоящая… и пр. (148)

— это важнейшее и оригинальное рассуждение о мыслителях как фальшивомонетчиках; о том, что идея есть идея, она не является абсолютной истиной по природе своей, и ее относительность надо понять и не абсолютизировать ее, как произошло с платонизмом, который и играл роль фальшивой монеты, завертев машину опровержений и «почтовых отправлений»

Сама часть бессознательного не определена точно…

то есть, писание не есть процесс исключительно субъективный, сознательный; бессознательное в нем похоже на подводную часть айсберга и не выявляемо — прикровенно для самого автора, проявление несет смерть опусу

так что данный труд станет феноменом для другого, преобразованным и проявленным иначе, а сумма этих проявлений и становится неким эталоном, который все время в изменении и движении, и развитии…

Х. посылает по телексу, точнее говоря, через своих наследников, завещание… Они его запирают, приставляют к нему секретаря… (154)

— весь этот эпизод — комическое ерничанье по поводу удостоверенной “исторической истины” или идеи: невозможно удостоверить мысль, следовательно и абсолютно оградить ее от посягательств, ибо мысль свободна, любой текст есть свободная система, я вхожу и выхожу совершенно свободно из текста

так что философия мыслится не в книге, а во мне-читателе, моем уме и восприятии, оксфордская (лингвистическая) школа привязывает термины к точным значениям, обрубая любые возможности вырваться из их поля — но только вне их поля начинается игра, и, значит — настоящая философия и познание

то есть, такое познание живет в языке, в трудном самовыражении (вот для чего пишут такие книги – и книги о таких книгах, и так далее, называется: культура), и ты сам не знаешь, что по-настоящему сумел выразить на этой вот странице…

«я в роли бога уже был и более не буду..?» — чушь, я буду в любой нужный мне момент кем угодно, полная свобода мистификации и игры — и «почтовые отсрочки» (Бергсон, феноменология, все эти ретенции и анализ данных сознания) — все это еще большая упертость в мою неспособность воспринимать оптимально? — да и не надо оптимально, беру мою игру и мое сознание — иного нету и не будет

это мысль о новом демократизме исследования и творчества; что же, всякий может читать и высказывать мнение на такие темы? – писать картины и сонаты? – да, каждый может – и должен! – учитывая то похабство и непотребство, в которое они превратили эту культуру

И потом, я не пишу псевдонаучных писем, чтобы оградить себя от бреда, который охватывает меня, я пишу бредовые письма, знание замуровывает их в их же склепе, и нужно знать эти склепы, где бредовые буквы складываются в заумные письма… (160)

именно, «наука» призвана “оградить от бреда”, закрыть иррациональную сферу, где ”древний хаос…”; так знание обращается в склеп, откуда уже нет хода к хаосу и бреду, в которых и сияет истина Духа

последняя строка великолепна: слово, язык как передатчик смысла — “бредовый”, потому что это м.б лишь передача тайного на тайном языке тем, кто погружен в хаос, не боится бреда и только так приходит к какой-то полноте и цельности отражения смысла

мы даже не представляем себе, насколько далеко уже отошли от кондового образа «ученого», носителя истины: нет никакой истины, хваленая голова оказалась совершенно пуста

…Я стою, застыв перед почтовым ящиком как перед непоправимым преступлением. (170)

— тут мыслитель оказался перед ящиком (философии: corpus), обреченный на те же идеи, те же умозаключения, идет стандартизация (“их всегда оказывается несколько открыток в одном конверте”), мысль утеряла аутентичность и уникальность, значит не нужна

и он хочет вернуть “свою открытку”, потому что все время преследует (такое знакомое каждому пишущему) ощущение непоправимой ошибки, невозможности сказать оригинальное слово — все опосредовано прошлыми ярлыками

может быть, платоновские идеи — ярлыки, призывают нас к этой стандартизации, а философия не столько рассуждение о понятиях, как уникальные письма о личном опыте; теперь же «экономическая» переписка пошла давно полным ходом в ущерб «домашней», личный мир тонет в стандартном, субъект в море “объективной информации” – все ужасно актуально и верно

я никак не могу привыкнуть к следующей мысли: в мире живет столько-то миллиардов образованных людей, они читают, пишут, составляют тексты, считают себя мудрыми, однако… по-настоящему мудрых людей, способных к настоящему пониманию главных тем, все так же единицы, как в каком-нибудь V веке

разве такое возможно?!..

и что-то говорит мне, что такое возможно; и даже: что так и задумано, и мультипликация населения никак не влияет на увеличение человеческой премудрости – скорее, наоборот

 

Закат почтовой эпохи — это, без сомнения, также и закат литературы. (173)

закат письма как личного послания, личного откровения о бытии означает:

1\ закат философии, превратившейся в спор о словах; так что при помощи психоанализа или семиотики можно раскрыть содержание — но не прочесть Беркли или Шеллинга, объяснить — но не прожить, мы стали сухими комментаторами, а не вдохновенными жрецами

в мире полно священных коров, тысячи драгоценных томов пылятся на полках, или их пролистывают в файлах, отдавая дань культуре; идеи оказались не нужны, не с кем ими поделиться, у спешащих муравьев другие заботы…

2\ смерть серьезной литературы, которая, разумеется, всегда питается идеями, переживает их в художественной форме

она “невозможна без корреспонденции… даже секретной…” (там же) — без подтекста, метафизики и пр.; современная литература стала интуитивно-лирической, лишенной серьезных посланий о главном — это, разумеется, взгляд философа, но в нем есть доля истины

далее эта мысль развивается:

Я уже говорил тебе о прогрессирующем исчезновении частной переписки и о моем ужасе перед “коллективным конвертом”. (174)

я хочу писать кому-то – не публике, потому что эти мертвые слова – публика, население, масса – вызывают у меня тошноту и отвращение, но близкому по духу человеку; однако у меня нет такого человека

и я начинаю фантазировать: читаю самые разные современные послания, исповеди, статьи и вижу, что даже если бы мог выбирать из миллионов, я бы не мог найти такого человека; да и сама наша жизнь уже не предусматривает такого выбора, такой находки…

«коллективный конверт»? – наши «общие ценности», «великая культура», «цивилизация», громкие слова, которыми они пытаются прикрыть наготу, только уши торчат на каждом шагу…

он пишет о “новых формах передачи информации…, телепочте…” (175) — все узнаваемые символы: возникает ужас перед коллективным — этот ужасный стандарт, обезличенный поток, в котором тонет все, тебя нет, лица нет, нет того, во что ты веришь и что любишь — и не с кем это разделить

послание оказывается посланием в пустоту

в настоящей философии заключалась тайна, она оберегалась, человек не был еще разложен по полочкам Фрейдом (что оказалось в общем – ложь), теперь эпоха стандартизации (все в общем конверте); «непроницаемые» письма — редкость, теперь человек весь на ладони, что отменяет всю философию как спекуляцию и игру ума

возникает впечатление, что вокруг одни деловые люди, а я занимаюсь всякой ерундой, сугубо дополнительным делом (старик на пенсии чудит); и чем меньшее значение имеет отдельный человек, тем важнее эти дела; в общем, сильнее всех раздувается не акула, той не надо – лягушка…

и у тебя не остается иного выхода, как отвергнуть этот мир – целиком; получается совершенно естественно – просто как движение реального вкуса, потому что каждый комментарий или мнение — плоскость, каждое суждение – пошлятина, и равнодушные маски застыли вокруг – прочь отсюда

но тогда… надо создать новый мир, а это уже совершенно иного рода задача; я этого не желал, просто иначе я стану задыхаться; подобно космонавту, которому нужен целый корабль, скафандр, особая система питания и пр., — только так получается отправиться в путь

недаром он упоминает “несколько корреспонденций, исходящих от разных отправителей” (175) — возможно, тут намек на синтетический характер современной письменности как средство спасения от стандартизации

мы лепим новый синтез, новую культуру, так что теперь нет узкой специализации – вот это точно послание в пустоту – и требуется особая компетентность, энциклопедические знания, чтобы хоть слово сказать, хоть шаг сделать в этом новом горизонте

В некоторых деревнях почтовый ящик больше не оправдывает содержание отделения… (176)

такие намеки весьма изящны и часты в этом шедевре тайнописи: здесь, видимо, мысль о том, что нет необходимости в личном послании, особом стиле, моей и твоей игре, и идет стандартизация лексики и проблематики, и Фрейд явился логическим завершением этой системы мышления, этого стандартного, мертвого материализма сознания

оно не вступает в переписку, творчество умирает, лишь подземные реки продолжают бурить вековой камень… говорят, нечто подобное случилось на Марсе (астрофизики стали такими фантазерами, просто поэты – а поэты все более тяготеют к физике)

да, там были реки, цвели сады, жили некие существа, но случилась катастрофа, и планета умерла, а под землей продолжают течь реки… кстати, всем ясно (и рекам в первую очередь): возрождение жизни невозможно…

и поэтому рождается отчаяние творца: он ничего не желает разгласить, «никакого наследства» — населению, которое «ни на что не может претендовать» (141), полный разрыв по всем статьям; это катастрофа, ну что же

Я люблю все буквы в слове «бедствие». (179)

«вы не от мира сего», не так ли

 

чертова гравитация убивает меня; о свободе много болтают лишь те, кто вообще никогда с ней не встречался – нечто наподобие той жизни на Марсе – а с настоящей сплошные проблемы, потому что там все надо создавать заново

недаром герой Беккета бродит на костылях: ни одной опоры не нахожу в вашем поганом мире зла, некуда ногу поставить, черт вас подери! – и Муза исчезает, я отчищаю ее имя, пытаюсь постоянно рисовать во тьме родные черты…

что означает это словечко: per (198) — для, предлог причины и цели, именно цель является роковой для мыслителя, мысль не знает цели, потому что цель в ней самой, если же происходит девиация — сразу искажение смысла; по мере того как человек становится все яснее, истина ускользает в туман, в самой стилистике вечного романа намечена эта ироничная раскачка смысла

гравитация – она не должна победить

…Забвение меня в тебе становится опустошительным. (199)

муза, истина, идея? – эта пустыня вокруг просто иссушает меня, лишает сил; недаром сюрреалисты писали пустыню (как и наши поэты – за сто лет до них); поэт не успевает восполнять эти смерчи и суховеи, и наступает паралич (209)

 

люди придумывают новые формы жизни в культуре, они ищут выход; поскольку мы так разобщены (намертво, полностью, навсегда), поиски идут в самых разных направлениях, и Муза тоже обретает странные черты

…Эдакий тип модистки, которая диктует тебе все эти напыщенные “определения”. (212)

тип современной философии, структурного направления, которая сыпет дефиниции, утеряв основной пафос? – возможно, так, и далее (215) он рисует картину: излюбленная игра — фейерверк, они бегут по улице, забыв о “серьезных людях” (типы Достоевского)…

далее следует пассаж о движении

От одной смерти к другой я, как курьер, который приносит весть… Слишком проницательный и почти незрячий, он пробирается от одной стены к другой, нащупывая место…

и он ищет там послания и пр. (220) — это важная идея о мимолетности истины, она не претворяется и не выражается в слове, которое окаменевает, теряя аромат и нюансы, становится очередной стеной

с другой стороны, эти образы говорят о вечном движении мысли от одной аксиомы разума к другой, “без остановки” — и в современной философии это движение не прекращается и не замедляется, и именно “от одной смерти к другой”, ибо тут речь о мертвых идеях, для мыслителя, чья живая мысль не может удовлетвориться ими

вечное движение и никаких авторитетов, и никакой «устойчивой позиции» в этом мире творчества без границ и без публикации: между автором и читательской массой — пропасть

 

следующая формула устанавливает прикровенность самого движения:

            Ты — название всего мне непонятного. (241)

разрыв с миром не дается просто – это решительный переворот, жизнь по совершенно другим законам, там «другая сторона меня», и раздвоенность на какое-то время неизбежна

во имя любви, которой может не случиться – это мир, где нет никаких гарантий и никаких четких дефиниций, и для мыслящего человека, привыкшего к определенным (гравитационным, или земным) формам выражения – тут странно, темно…

вся книга полна этого светлого порыва, этого духоносного отчаяния, которые так похожи на крылья, разрывающие мрак мира сего – с картины Рене Магритта; все происходит совершенно вихреобразно (и в этом есть определенный кайф, разумеется)

Демон – это бессознательное. (259)

ведь демоническая сила – это и есть самая человеческая энергия и самый искренний порыв на свете, это сила проклятия, разрыва, исконная (первородный грех); это чертово знание добра и зла теперь во мне, и единственный выход – пережить, пройти этот ад

и на пути происходит много интересного: теряем главное, находим его снова, Платон возносит Сократа и резвится в его могучей тени, Фрейд разоблачает Платона (262) («со всем своим обществом с ограниченной ответственностью» — мудрая формула обезличенной современной мысли)

и наша работа – восстановление связи: остается писать — чтобы воссоединиться с Логосом, философия есть восстановление связей (ремиссия) — и тут, ниже, неважно, чья оплата, все работают на одно (267)

***

итак…

замысел: философия по внутреннему посланию, для-себя-в-себе-сущая, стремящаяся раскрыть собственное содержание, а не какие-то идеи – для внешнего пользования: оно больше не существует, и это следует хорошо понять

то, что я пишу – никому не нужно

это мысль Уайльда о совершенной ненужности искусства, которое никогда не выполняет никаких, даже минимальных, реальных «социальных функций» — наше время полностью доказывает его правоту

это совершенное равнодушие сопровождается возведением пантеонов и храмов, музеев истории, мертвых хранилищ истины, одним стал сам Платон — тут же у него это «мертвое письмо» (293) — традиционная идеология, «родные» — история философии, вся выстроенная за Platoamicus Plato, и никакой иной истины не надо

я пишу послание в Вечность; собственно, в такой ситуации меняется мое сознание – я не могу этого не видеть – меняется радикально; например, при явном отсутствии адресата, я не могу писать к кому-то иному, лишь к Нему…

 

Музы нет, она покинула поэта, отсюда не забвение, а наоборот — смертельная жажда творчества, оно — «реальность или смерть» (294) — очень верно, потому как идея дарует тебе реальность-в-сущем и мыслить — это и значит существовать (известная формула не так проста, как кажется)

такая реальность – собственно, от смерти ничем не отличается уже потому, что отвергается сама реальность плоской «действительности», «действительной жизни»

я ощущаю смерть в их действиях, словах, глазах – ничем не причастен к этому общему, стадному, тотальному вымиранию…

несколько путаный пассаж о языке о том же – о смерти языка, который набит пустыми словами и «не узнает свои черты» (297), так что в уме одно – в книге другое, ничто невозможно выразить на этом странном современном жаргоне (он не предназначен для настоящей переписки, он, называя, убивает)

язык выполняет роль оболочки, даже схоластика необходима (и его послания в огромной степени такая современная схоластика), как скорлупа для ореха, потому что мысль прикровенна и остается нераскрытой до конца, в книге – лишь слова

философы все время совершали мелкие революции, но ни на шаг не приблизились к настоящему познанию, все это были кульбиты без толку; возможно – приуготовление; и он не желает создавать «государство в государстве», оформлять этот живой мир по мертвым законам «для модисток»

принципиальный вопрос: называть, показывать, разъяснять философию, теорию и пр., или нет, отрывая перспективу, потенциальные возможности прочтения; современная философия должна вернуть себе мистику и подтекст, перестать быть голой и плоской, и немецкой — думаю, и в этом смысл его стычки с Фрейдом как последним и самым абсурдным воплощением именно немецкого в философии, уничтожающим ее пафос и смысл (300)

только без границ и форм этот секрет может «безгранично властвовать» (301), важная идея исключительности и всесилия творца при условии несмешения, совершенной свободы: какой ее принял – такой и неси, нечего тащить туда всякую рвань…

Уметь хорошо играть с почтой до востребования. Сказаться отсутствующим и проявить силу, чтобы не оказаться там в ту же секунду. Не поставлять по заказу, уметь ждать, сколько потребует та самая сила, заключенная в себе… Почта всегда в ожидании и она всегда до востребования. (309)

так что любое настоящее послание есть послание в никуда, не надо бояться этой пустоты; бояться следует, напротив, присутствия, этой плоскости современного ума, так что уклонение и умолчание важнее многословия; великие мыслители знали в этом толк; все они были “мастерами почты” (309), сознательно развивали это искусство…

 

Ты всегда была метафизикой моей жизни, обратной стороной всего того, о чем я пишу… (318)

что он любит?..

парадокс такого письма – глубинного, гениального – в том что любимое невыразимо, и я это знаю; то есть, действительно, я пишу, понимая, что пишу не то, просто у меня нет другого способа самовыражения

настоящие любовные письма (о которых он пишет ниже) – никогда не были и не могли быть написаны на языках человеческих; они живут по ту сторону письма, по ту сторону знаемой мной формы – настоящее содержание вне формы, прочь плоскую диалектику, неоформляемо и тайно

в этом смысл моей тайнописи, в этом смысл всего модернизма, когда они перестали, наконец, тешить профанов и занялись настоящим делом, настоящим творчеством – и познали ту настоящую любовь, выше которой нет ничего на свете (и после него)

…Я не знаю ничего худшего, чем пережить мою любовь… (320)

только творчество, самосозидание, самосознание, творение истинного мира, любовь вечная к моему Господу, к вечной премудрости – Софии, все прочее ерунда и пыль под солнцем

 

мыслитель становится «машиной», прокладывает дороги и пр. (322), и по ним едут обыватели, совершенно не замечая и ничего не осознавая; в лучшем случае, дадут имя («бывает, что от имени умирают»), да и Муза уходит, отдаляется

Ты побуждаешь меня писать, как ребенка заставляют играть одного, чтобы мать была свободна… (338)

да, я понимаю, что это игра

да весь мир уже играет, кто во что, не осталось серьезных людей; я заметил, что вообще серьезная мина – явное фопа, наносит вам непоправимый урон; современный человек уже не способен сосредоточиться, весь как пыль…

так будем играть; в конце концов, не нам оценивать плоды трудов; понятно, что в общем, увы, мы не являемся «истинными адресатами» (351) — ни одной настоящей книги – по многим причинам

так что вдруг понимаешь: а задача-то оказывается очень проста, до смешного проста; наверное, это некий тайный закон сознания, которое в углублении доходит до какого-то предела, и открытие совершается – и мгновенный возврат, вечное возвращение к истокам, к главному, черта аутентичного творчества

и это главное – движение, порыв

Бегу к тебе навстречу, не надеясь ни на что…

*

— так значит книга Дерриды о смысле творчества?

я не знаю, о чем его книга; это осталось при нем: я уважаю его утаивание и неразглашение, и пр.; моя задача в интерпретации, а это вовсе не экспликация, не объяснение смысла текста – это продолжение – творчества

пианистам сложно: они ведь должны следовать нотной записи, в то время как часто хочется сказать совершенно о другом; и часто это было бы вполне оправданным, потому что гении творили эти бессмертные опусы по-разному

например, возьмите Гайдна: он часто поддается настроению, так же как Бах – страсти к вариациям; Моцарт всегда думает о слушателе, готовит для него сюрпризы, шутки и пр. (попробовал бы он вести себя иначе), а Бетховен часто вообще забывает о слушателе

посмотрите, что он делает со своими гениальными находками – хоть в этом знаменитом адажио из 7й симфонии: ты ждешь, что оно будет длиться вечно, обретет гармоничную форму, а он начинает какие-то выкрутасы…

в общем, думаю, в будущем музыканты найдут способ развивать некоторые опусы, станут творцами-интерпретаторами; нам проще: книга написана о разном, в такой книге много тем – вот лишь некоторые основные дилеммы:

тема Музы
догма платонизма
Платон и Сократ, философ и призрак
письмо как развитие
письмо как утаивание
парадоксы письма
смысл письма:
самовыражение
пронесение святынь
общение
любовь
связь?
фальшивомонетчики
сознательное\бессознательное
философия творчества
творчество как духовный акт
текст как свободная система
семиотические этюды
почтовый ящик
письмо как общение
писать для читателя, и т.д., и т.д.

какие-то темы меня интересуют – другие нет; скажем, меня мало волнует основная его тема: критика платонизма, которую я для себя, скажем, давно провел; я читаю по-своему, читаю свою книгу – вижу свое

и поэтому моя интерпретация есть лишь один аспект; интерпретация есть творческое искажение, это самая точная и верная дефиниция сего достойного занятия

я не признаю священных коров, не испытываю священный трепет, входя в музей: это место работы, мастерская, если угодно, и меня раздражает трепетное отношение русских к их «великой классике»: поставили в витрины, чтобы эти опусы и лица не мешали им блудить и лгать

классика лишь тогда будет истинно великой, когда найдет в современном сознании отзвук, будет вновь – по-новому — прочитана и продолжена; а мертвые тексты в витринах музеев так же воняют, как любая мумия

dixi


1. Ж. Деррида. О почтовой открытке… Минск, “Современный литератор”, 1999, с.48

20 февраля 2018