ГлавнаяИдеиMarginaleОтвращение

Отвращение

Человек бежал от своей головы, будто из тюрьмы
Ж. Батай

люди спасаются, «искусственно ограничивая содержание своего сознания» 1; это старый прием, и, понятно, чем умишко уже – тем проще с ним обращаться; тут невозможно вести речь о какой-то реальной компетентности, потому что – в отличие от знания и профессионального навыка – она подразумевает синтез знаний и умений в разных областях

попросту говоря, гения можно представить как необъятный горизонт; Гершензон недаром писал о Пушкине, что в нем «бездны сходились»: гений и внизу, и наверху, ощущает и стихи, эротизм, и высокую лирику – причем они связаны и даже взаимно обусловлены

иначе говоря, в нем развита некая аутентичная свобода дыхания, движения, громадный ресурс развития и познания, отсюда и стремительность постижения и творчества – и напротив, мещанин узок; большинство людей обладают умом и живут по уму

Трагедия вида, ставшего непригодным для жизни путем переразвития одной способности… 2

реальность окружающего мира полна подавляющих человека сил и механизмов: по сути дела, он утерял творческий потенциал, а за ним и разум его уже не востребован и пойдет тем же путем – как все рудименты

того восторга, того полета, бунта и стремления сломать эти машины подавления, истовой веры или глубокой страсти – всего этого нет в современном обывателе, который превратился в обычного пикейного жилета и с интересом обсуждает политиков: это убожество

 

и та тревога, страх, беспокойство, которые мы так явно замечаем в современном человеке, связаны с этой человеческой несостоятельностью, утерей систем сублимации и творчества, превышения обыденного удела: нет надежды, нет перспективы, и живая культура видит впереди лишь гибель…

Батай писал в 30е годы: «Начатое нами есть война» 3 — теперь никто не может повторить этих слов; словно нет больше высоких идей, во имя которых стоит воевать; современные люди не воины – в лучшем случае, пушечное мясо…

отсюда, отвращение

это спокойное и окончательное отвращение эстета, а мы становимся эстетами не в силу какого-то сознательного выбора, а невольно, почти автоматически на противлении этой прущей, орущей, ебущей, жрущей лавине пустоголовых

это чувство мощно отразилось в искусстве 1й половины страшного века: тонкий символизм, эстетическая проза, Пруст, Набоков, Джойс, Ортега, вспышка прекрасной поэзии – ясный протест творцов против пошлости наступающего мира

 

отступление: Пруст

тут тоже человек всматривается в себя, в изумлении и как бы вдруг открывая все новые чудеса: свой дар фантазии, наслаждения мелочами, — осознавая себя наперекор бушующему вокруг миру пошлого прогресса, который обращает человека в червяка, в винтик; он сопротивляется именно тем, что созидает свой собственный живой внутренний мир, и теперь все атомы жизни становятся сущим: встреча с матерью, которая обращается в маленькую драму, или кусочек бисквита, который тоже рождает особые ощущения, так что человек уже садится за стол, готовый восхищаться, наслаждаться

эстетизм — замкнутость, замок, огражденный толстыми гранитными стенами от окружающей реальности, он признает только реальность тонкой красоты, лишь изящное и полное смысла; это гедонизм ХХ века, о котором можно интересно поспорить…

мы разучились наслаждаться — известная печальная истина; а произошло, по Прусту, это именно потому, что мы подпали под власть искусственных, навязанных и не способных удовлетворить нас ценностей, и потому наслаждение, самосознание, способность упиться мигом, образом, строкой — необходимый бунт против этой серой цивилизации, которая исторгает из себя все ценное и человеческое

потому что человеческое восприятие — некое искажение, а не зеркальная проекция, воплощение мига — так находят утерянное время жизни…

мир является «из чашки чаю» 4 — вот искусство великого воплощения, и такой человек уже никак не сникнет, не угаснет; разумеется, это воспоминание взрослого человека о детстве — то же делает и Набоков в своих ранних романах — разница в том, что Набоков страдает по ушедшему, в то время как герой Пруста спокойно строит настоящее из «кирпичиков», из атомов прошлого, которое никогда не станет прошлым; миги волшебства…

идеализм дышит со страниц, и в этой особой легкости жеста, быстроте перескока, стремительной и как бы случайной метафоре ощущается биение пульса; душа мыслителя в вечном движении между временами, эпохами жизни, и стадиями своего становления; она в вечной перемене

эпоха детства — период отпечатков: ничего не ясно, но каждый отпечаток сохраняет первозданность и ясность идеала, и мы возвращаемся именно туда, если мы поэты; жизнь быстро истощает в нас эти качества

это чистая стихия слова, которое совершенно свободно, отрывается от темы, покидает контекст, совершает пируэты — бесчисленные прекрасные этюды висят на стенах памяти; в духовном мире тысячи измерений, и поэт летит между миров и времен, меняя произвольно направление, повинуясь капризу воспоминания, и проступают новые очертания, он живет три, четыре жизни разом — может быть, это уже проступающий меж теней чертеж бессмертия?

и там навеки вычеканен голубой глаз Леграндена, который умудрился так подмигнуть, что этот маленький шедевр застыл на стенах памяти

 

рассматривают наслаждение как заведомо — порок, и в наслаждении разом отрекаются от человеческого начала, а происходит это от неразвитости чувств, нравственной слепоты, какой-то элементарности представлений

герой Пруста не таков: он сложен и развит, и в нем уживаются самые разные фантазии и чувства, и состояния; наверное, человек именно то существо, которое разом может испытывать самые разные состояния

реальность есть реальность, и она не совпадает с идеалом, но вот, человек встречает женщину, в которую влюбляется не как в плоть, но как в идеал: она картина, она мадонна, и он в умилении тихого экстаза замирает перед этой картиной; может провести пару часов с работницей в темноте кареты, однако возвращается, не моргнув глазом, к Одетте, потому что это какие-то совершенно взаимоисключающие миры: связь с ней так воздушна и духовна, что ее невозможно запятнать теми контактами, соитиями и пр. ерундой; но Одетта живая, вот в чем беда, и о ней даже нельзя поговорить с другом, которому не расскажешь же про это молчаливое обожание и стояние под окнами — разве поймет? с другой стороны, он в вечном противоречии с самим собой, потому что хотя и ждет золотого дождя, объяснения и обладания, но понимает, что выше и лучше теперешнего состояния волшебного сна воли ничего нет

и можем ли мы вообще действовать в любви, можно ли хоть что-то изменить — и нужно ли менять в той тайне, о которой мы так мало знаем? тут только повиноваться и внимать, и проникаться восторгом — чего наша воля никогда не может допустить

занятна строка, в которой описан Сван, когда он прижимает к сердцу репродукцию картины, думая, что прижимает женщину: мужчине нужен идеал более, нежели живая плоть, и женщина это знает, оттого наиболее умные и опытные из женщин разрушают свои идеальные образы, пытаются поставить его на землю: в облаках и витаниях им сложнее…

так идет неустанная и изнурительная борьба идеала и действительности в самой живой красоте; тут какой-то красивый и очень содержательный тупик, который бросает важную проекцию на любые наши отношения с женщиной…

сравнение с картиной, искусственным цветком проходит у него через все: вот, она выбегает и «расцветает при золотистом свете ламп» — тут нет жизни, как и во всех наших сношениях с идеалом; Пигмалион оживил ее и даже имел от нее детей, однако это легенда с довольно прозрачной и грустной подкладкой…

в пустой светской болтовне выясняется, что и Одетта полагает его идеалом: безысходное противостояние платонизма; во всей этой любви есть что-то тусклое, ленивое, ущербное, словно художник робко приступает к копированию Леонардо: делает высокое, раскрывает Тайну, а силы, воли, веры нет; мы робеем перед идеалом, потому что не находим его в себе, в нас нет способности и возможности воплотить, постичь, встать вровень… что-то ущербное в нас самих…

и важно, что человек, подобный Свану, не способен оторваться от корней культуры, которые в нем составляют уже глубинную его суть, определяя все его поведение и те тупики, в которые, будучи живым человеком, он неизбежно будет попадать; да их он и жаждет; и его читатель должен их жаждать, а не заменять трудное постижение дешевыми биографическими пошлостями

аристократизм — инстинкт, и те, кто лишен его, вряд ли смогут постичь что-либо на этом свете достаточно глубоко; это ответственность носителя, в противоположность беспечности потребителя, который оказывается неизменно пошл; истина не открывается всякому, даже природа эзотерична, не говоря уже о мире духовном, и люди в своем общении изобрели массу приемов умолчания, придания статуса таинства, мистерии, обряда — это бывало смешно, но в этом проявлялся инстинкт избранности, следуя самой избранности человека в царстве природы; странно, что современный человек все не понимает этого, и вся современная /такая «демократическая»!/ жизнь пронизана аристократизмом: художники изобрели идеи, совершенно не понятные обывателю, и оказалось, что вовсе не для него они, художники, пишут картину, а режиссеры снимают фильмы

герой Пруста тоскует, что аристократка не обращает на него внимания, но тонким чутьем принимает сам аристократизм: только профаны могут отвергать его /именно потому, что их не приняли, что они уродились плебеями и пр./

наверное, этими идеями не надо делиться с профанами, только ясно, что тонкий человек, глубоко чувствующий человек /и ты, до сих пор все еще читающий эту книгу/ может взрастить в себе зерна истинного аристократизма — что и происходит с героем Пруста на протяжении эпопеи; и пусть пока тебе нечего сказать миру, пускай все это лишь туманные наития и предчувствия, сильные впечатления, а не идеи, — значение этого плода не в его ценности или вкусе, а самом факте его явления наперекор пошлому и ординарному миру

нужна спокойная и достойная сила отвращения

аристократ с глубокой иронией смотрит на мир; ирония — самая характерная черта великих литератур, и именно по этой спокойной, тонкой и привычной иронии можно отличить данный тип…

сюрреализм, абсурд надо понимать как крайне идейные движения

и их манифесты, и их тексты — не просто слова – там бушует этот духовный аристократизм в людях, отвергнувших Бога – и словно в последний момент ужаснувшихся – и отвращение; творческий человек может вынести многое, и за века новой истории он привык к самым разным ужасам и эксцессам; были и чума, и инквизиция, и войны, рабство и ужасная несправедливость

все прошли творцы на своем звездном пути, однако тут содрогнулись: перед морем пошлости, которая так быстро топит все человеческие порывы, все надежды и упования

так меняется наше отношение к чувствам: что вчера казалось невозможным и ранящим, неприличным, сегодня воспринимается как единственная верная реакция человека на бушующее вокруг зверье

потому что есть инстинкты низшие – мы все их знаем и так любим; но также есть инстинкты высшие – вот о них почему-то никто не задумывается, а напрасно: именно они помогут нам не утерять главного, остаться людьми

 

More than half of modern culture depends on what one shouldn’t read. 5

О. Бердслей

меняются не только чувства, но и наше отношение к самым разным вещам: возьмите сексуальную ориентацию, с которой теперь творится просто какая-то революция: вчера казалось неприличным – сегодня мы этому рады, а почему?

думаю, не только потому что стали все такими демократами и либералами, а просто на горизонте другие – куда более страшные – опасности; и они помогают нам одуматься, на их фоне травка и геи – милая забава

тут совершенно другие заботы; тут идеология вполне уже зрелая, ей сто лет: надо отвергнуть яростно и окончательно всю эту ложь «цивилизации», с ясным отвращением смотреть на все их речи и проекты, в которых давно уже нет ничего, кроме неуемной алчи и гнусной лжи

и не надо думать, что это безнадежно: вы и представить себе не можете, какая сила скрыта в мысли, в настоящем творчестве, что такое сила Духа и магнетизм настоящей возвышенности; и они быстро осознают, что оказались на мели; потому что на самом деле мещане сами ничего не умеют, кроме как жрать да разрушать

как после пожара, мы строим новую систему ценностей, и чем увереннее эта «действительность» шагает к пропасти, тем тверже наша позиция, тем увереннее звучат речи – и тем яростнее разгорается это черное пламя отвращения; и такие пожары не погасить тухлой водой вашей демагогии


1. П. Цаппфе. Последний Мессия

2. Там же

3. «Манифест. Современность глазами радикальных утопистов. 1909-1960», с.255

4. М. Пруст. В поисках утраченного времени, т.1, с.47

5. S. Melmoth (Oscar Wilde), Aphorisms L., Arthur L. Humphreys, 1911

6 августа 2020

Показать статьи на
схожую тему: