Уроки языка

Настоящая речь есть нечто большее, чем средство для достижения коммуникативных целей; язык, которым владеют, так устроен, что в нем живут, то есть то, что хотят сообщить, «знают» не иначе, как в языковой форме (Х.-Г. Гадамер)

слово язык тут означает – любой язык, особенно относится к художественному языку как наиболее цельному и глубокому; рисунок содержит набор интуиций, ряд будущих этюдов и картин, серии, может быть, следующие темы, а также прошлые работы, других мастеров и пр. – целый мир, который я никак не смогу выразить, даже если бы поставил такую задачу; отсюда, условность и слабость жанра монографии

художественная идея не переводима, как не переводима лирика; я просто сочиняю текст на следующем круге развития идеи, этот текст соотносится с исходным материалом, с опусом Клее, однако примерно так же, как все в искусстве соотносимо – чуть более того

иначе говоря, все искусства исходят из некой общей глубины, и там же мечется бессонная мысль человека, пытаясь разрешить загадки собственного существования; один импульс порождает другой, и знак возбуждает работу сознания

мое эссе вовсе не привязано к рисунку и не экспликация его – это самобытное отдельное произведение, в котором я живу; я не могу жить в рисунке, то есть, могу, но это чужой дом — мне нужно построить свой дом и в нем жить (сегодня утром)

если я буду снимать фильм о Клее, текст изменится, это будет уже иной дом, построенный по другим законам и проектам и для других задач; так мы созидаем, наше познание – созидание, и когда я пишу эссе, я просто пытаюсь лучше познать материал; я строю дома

 

тут еще очень много лжи, и в науке, которая считается самым объективным вместилищем истин, более всего; при этом, ложь науки самая изощренная и трудно поддается опровержению; Гадамер пишет в своей книге по эстетике:

В основании современной методически последовательной науки лежит отречение, на которое она решилась в пору своего возникновения, а именно отказ от рассмотрения всего того, что ускользает из-под ее методического контроля. По этой именно причине наука не знает границ в областях, ей доступных, и никогда не испытывает трудностей в самообосновании. Так создается иллюзия тотальности того познания, под прикрытием которого прячутся общественные предрассудки

наука избирательна и любит узкие темы, также она любит окончательность высказанной гипотезы или сформулированной аксиомы, определенность, что, конечно же, противоречит самой сути и пафосу любого аутентичного исследования

непонятное она умалчивает, рискованные параллели, фантазии воспрещает, ужасно убогое дело – «наука» об искусстве… можно добавить тут, что эти или иные пороки присущи любому человеческому познанию, которое само по себе всегда частично и несовершенно

путь герменевтики другой, тут аналитик оказывается в своей стихии

Его истина поэтому есть истина перевода. Приоритет последнего основан на его способности превращать чужое в свое собственное, не просто критически преодолевая чужое или некритически его воспроизводя, а истолковывая чужое в своих понятиях и в своем горизонте и, тем самым, по-новому демонстрируя его значимость

 

прекрасная и верная мысль: мы все время говорим о непереводимости – живописи, лирики, чувства – да только настоящий перевод всегда искажение, и пусть будет сознательным, осознанным мной искажением – моим текстом, почему вы должны его именно поэтому менее ценить?..

по крайней мере, тут все правда и тут есть моя личная ответственность

Задача герменевтики — прояснить это чудо понимания, а чудо заключается не в том, что души таинственно сообщаются между собой, а в том, что они причастны к общему для них смыслу

вот это последнее вызывает серьезные сомнения; разумеется, в неком духовном смысле мы все причастны Единому и пр., кто-то даже верит, что сохранил «образ и подобие» — хвала ему — только на самом деле, для практика-аналитика, «общий смысл» — утопия

настоящее исследование таких вещей само таинство, и я утверждаю множественность познания: тут нет аксиом, тут вы все время двигаетесь в поле позитивного опыта, путем творческого отбора нащупывая истины

разные мыслители развивают совершенно разные методики познания, подходы, интуиции, пафос на разном, цели разные, и они не могут до конца понять и принять друг друга; на самом деле, наше общение есть минимум-совместимость и понимание не факт, а трудный и чисто творческий процесс

может, у кого-то и сохранились иллюзии, что перед нами «общий смысл», а я так, напротив, подозреваю, что миф о смешении языков глубже, чем мы полагаем: смешались понятия, а языки – не просто языки разных народов, но понятийные системы, и они у каждого свои

что в результате? – нет той единой Истины, которую ищут философы, цельное знание укрыто от человеческого разбросанного ума

поэтому я не объявляю все написанное мной какого-то рода объективной истиной – это субъективная истина, правда моего понимания и миросозерцания, и я сам могу указать в ней огрехи и трещины, неизбежные для моего сознания и моей судьбы и опыта, и пр.

мнение в этом круге не играет роли, и я готов отказаться от любого мнения (но не от позиции, просто потому что она есть истина моего существа и моего сознания)

Мнения всегда представляют собой подвижное многообразие возможностей…

и вообще, учитывая сказанное выше, тут все – мнение и все – позиция, не в том дело, а именно в моем искусстве, глубине анализа, целостности и убедительности результата; проведите контент-анализ наличных в тексте реальных оригинальных идей, и вы сможете оценить его вклад и вес

 

беда нового времени в том, что стало много грамотных: люди владеют языком, на котором, по сути дела, не могут свершить ничего полезного и оригинального; в связи с этим я вспомнил эпизод в Японии, где переводчица поведала мне важную истину

мне нужен был титр для фильма – слово «счастье», что оказалось непростым делом: она не могла прямо тут, в автобусе, написать его; почему? – потому что это целая строка, состоящая из семи иероглифов! – сложное и многозначное понятие

так что, спрашиваю, этот вот крестьянин его не знает? – а зачем ему? – простодушно спрашивает она в ответ! – то есть, эти умозрительные, абстрактные и метафизические понятия там открыты тем, кто их реально использует, и каждый краснобай не может просто так вертеть их в банальном и пошлом тексте

у нас все наоборот, и главные слова затасканы так, что поэты уже сто лет их избегают (так какая же лирика тут возможна?! — вот она и сдохла) – так что мне тут приходится выполнять функцию различения: аутентичное словоупотребление от игры словами (касается идей, концепций, образов и пр.)

 

«предмнение, предвосхищение, критическое отношение к своему суждению…» – Гадамер весь упор делает на том, что толкователь должен объективно оценивать свои возможности, не дай Бог неверно оценит текст; да к чему мне вообще оценивать текст или опус?

передо мной стоит совершенно иная задача: оценка никого не волнует, я ищу смысл; он есть – или его нет; если есть, тут и сейчас лишь для меня; поэтому я приступаю к нему как живой человек с моими, да-да, предмнениями, опытом, вкусами и прочей чепухой, да и более того: мой анализ именно этим субъективным углом и может быть интересен!

проблема мировой современной культуры в том, что оценки-то даны, и чаще верные, только вот не хватает опыта личных прочтений и переживаний, опусы пылятся в музеях без употребления (свалки шедевров, прямо по Гегелю…), так что нам надо не оценивать, а снова вспомнить искусство восхищения, переживания,.. понимания

категорически не то:

Предполагается, что не только имманентное единство смысла ведет читателя, но что и читательское понимание постоянно направляется и трансцендентными смысловыми ожиданиями, коренящимися в отношении к истине того, что подразумевается. Мы поступаем подобно адресату письма — он понимает содержащееся в письме сообщение и смотрит на все прежде всего глазами пишущего, то есть считает написанное правдой, а не пытается понять лишь мнение пишущего. Так и мы: мы и тексты, передаваемые традицией, понимаем на основе тех смысловых ожиданий, которые почерпнуты из нашего собственного отношения к сути дела.

иначе быть не может: текст написан не для какого-то универсального приемника, а для живых людей, и с каждым он каким-то углом соединится, а в чем-то останутся чужими; и мой комментарий будет одним из десятка, так что многим покажется пустым или ошибочным

тут проблема образования в современном мире: обучение на продвинутых стадиях не может идти по учебнику, где заявлена одна позиция; надо изучать не позиции и выводы, а учиться понимать и воспринимать; и единое знание о мире – миф, нет знания – есть познание

Герменевтическому сознанию известно и то, что связь его с сутью дела не может отличаться той беспроблемной и само собой разумеющейся слитостью, что характерна для непрерывной традиции

с традицией слепого следования традиции надо кончать, если хочешь что-либо в этом мире по-настоящему понять; я свободен от всяких традиций, любых табу или инструкций

если даже говорить о религии, так и там Богу нужен человек мыслящий, стоящий на более высокой ступени развития сознания

Гадамер же пишет о необходимости соотнесения с традицией, ученый выскакивает из аналитика; люди европейской культуры слишком дорожат причастностью к ней, никогда не разорвут связывающие их цепи традиции и школы, а вопрос-то прост:

почему мнение какой-то школы или громада традиции ценится выше мнения одного живого человека? – кто сказал, что он не прав? – а ведь слабо поверить ему, а не традиции; а в моей стране сплошь глупейшие и дикие традиции не-понимания всего на свете! — мне жить проще

да и школы… ну если и есть такая, где все согласны по основным вопросам даже в самой понятной теме, значит или этой темы уже нет, она мертва, или мертва сама школа

 

деградация коммуникации

в условиях коммуникационного взрыва исчезает настоящая коммуникация: все спешат передавать информационные суррогаты, смысла и содержания в них нет

письма, разговоры, диалоги исчезают, человек погружается в пустоту одиночества, в которой мечется и пытается механическими средствами восполнить вакуум души

«мертвые разговоры» наполняют нашу жизнь: телефоны, скайп – никакой интимности, разговор как средство укрыть, спрятать свою суть, свою боль, так и кипит эта поверхность жизни (при этом, неизбежно в глубине – гниение); неспособность слышать и слушать, искаженное восприятие, полное отсутствие сосредоточенности и внимания, да тут и ущербное состояние сознания, и этика…

Быть способным к разговору, то есть слышать другого, — в этом, представляется мне, состоит возвышение человека к подлинной гуманности

люди европейской культуры хорошо знают об этом: они постоянно ткут этот ковер своей культуры, постоянное активное и творческое общение; у меня иногда впечатление, что в этом своем ЕС они постоянно обсуждают без конца любую проблему или конфликт, получая удовольствие именно от умной дискуссии, культурного общения

так утверждаются и развиваются понятия, так создается культура

а иной человек замыкается в себе, пробавляясь фикциями общения, которые никак не могут заменить настоящего контакта, человеческого разговора; уходят сложные состояния (их не передашь по телефону), ты перестаешь осознавать собственный горизонт сознания, который не выражаешь (значит — его уже нет)

так стирается возможность настоящей близости, и есть миллионы людей, которые просто никогда ее не знали – начиная с близости истинного понимания мысли, переживания другого

и так разрушается язык – общий язык, которым на самом деле мы уже не владеем и разучиваемся говорить, выражать сложные и интимные состояния и идеи, так что напрасно сетовать на непонимание, если не умеешь уже дать понять, убедить, построить разговор

сюда же и известную русскую народную мудрость, которая советует молчать – «за умного сойдешь», совет хороший, однако всякое мудрое слово надо понимать в его горизонте, а мы видим, что эта тенденция помолчать и сойти за умного дает тот самый мрачный характер, неумение себя вести и вести беседу и пр. известные черты русского увальня

с другой стороны, что-то развелось уже слишком много говорящих что попало, лишь бы погромче, не говоря уже о повторах: в эпоху гипер-коммуникации все повторяют, никто не изобретает; скоро вообще не останется никакого смысла…

 

земля и небо

Хайдеггер наряду с понятием мира, к которому принадлежит творение и который воздвигается и распахивается творением, использует и противоположное ему понятие — «земля». Понятие это противоположно первому в том отношении, что земля скрывает и замыкает в себе — мир открывает и разверзает

тут сразу возникает знаменитый образ русской «почвы», от которого и в живописи пошла основная концепция, и возможно, она именно замкнула русских мастеров в неком местном горизонте (хоть и громадном географически, однако весьма бедном идейно)

они все отданы этой земле и совершенно не видят мира, а потому весь этот кубизм и пр. не пришлись им по вкусу; и они, и философы (будучи за границей) вовсе не поняли движения модернизма, в центре которого стояла именно распахнутость сознания – открытый мир

земля имеет смысл и обретает значение в эстетике, лишь если над ней есть небо

и можно заключить, что русская живопись ушла в землю, оказалась поглощена почвой, отсюда безосновность авангарда, в котором и значимых русских-то по сути не оказалось

умирающие декорации полотен Сомова – вот лебединая песня русской живописи; а все эти евреи шли уже от совершенно иной концепции, иной эстетики и не могут быть названы истинно русскими живописцами, это очевидно…

небо Малевича бедно и убого, оно отсюда – небеса Шагала прекрасны и цветут настоящим творчеством духа, только это уже другие небеса: эти свинцовы и мертвы, а по тем ангелы летают

русское искусство дало прекрасные интуиции, однако не дошло до решающих обобщений и оппозиций, не выработало свой язык эстетики – тут еще помешали эти вечные влияния

отсюда полная неспособность «слышать другого», которая проявляется не только в искусстве – а вы не станете выражать свои глубинные интуиции, если тут даже простых мнений не умеют и не желают расслышать и понять, — но и в любом эпизоде обыденной жизни

в области гуманитарной, в культуре герменевтика давно стала основой любого знания

4 марта 2020

Показать статьи на
схожую тему: