Эмиль Сиоран

Душа обретает величие и погибает только через количество невыносимого,
которое она взваливает на себя. 1

Эмиль Сиоран точно определил историю; мне всегда нравилась метафора с навозной кучей, а он написал просто: «История – это история зла»; все-таки в понятии зла есть некое метафизическое зерно, можно договориться тут и до Божественного позволения… моя метафора мне ближе

по его философии, человечество больно, болезнь и гниение, реальность – сонм болезней, и скептик не видит тут исхода; ложь – единственная почва, на которой возможна хотя бы какая-то реальная общественная жизнь – мысль банальная, но ее сложно опровергнуть

в этом плане, любая попытка кому-то что-то открыть, объяснить, т.е. неизбежно соотнести с реальностью – уже болезнь, уже зараза, и миазмы лжи (во спасение или нет – любой) отравляют тотчас все вокруг

это болезнь творческая и оттого действует гораздо сильнее убогих речей политиков или безликих профессорских статей – тех давно уже никто не принимает всерьез; таким образом, настоящее творчество есть безумие и отвержение (тоже болезнь)

Э. Шиле. Автопортрет с рукой, закрученной вокруг головы

болезненные рисунки Шиле тут сразу приходят на ум; вот мастер, который страшно остро ощущал болезнь мира и спасения нет:

Одержимость исцелением знаменует собой конец цивилизации, погоня за спасением — конец философии

Сиоран так понимает формулу Ницше:

Он бывает то недочеловеком, то сверхчеловеком, но только не самим собой

Э. Шиле. Обнаженный мужчина, подпирающий себя

тонко замечено, а что такое я сам? – чтобы опасаться выйти за его границы? – этот отчаянный пессимист слабо представляет святость, для него, святость – некий курьез, и количество и масштаб человеческих состояний весьма ограничены

 

я сам – это не данность, мое сознание лишь на малую долю реализовало мои возможности и я иду дальше; мое сознание – огромная сфера от глубин до земли, как у Ницше: корни вросли в землю, а руками я касаюсь облаков; я в вечном движении и колебании, сонм противоречий, живой конфликт

я избегаю твердых убеждений и не стремлюсь доказать кому-то (или себе самому) какие-то твердые истины, потому что сам понимаю (находясь в ином положении, в иной точке колебания) их условность; рисунки Шиле струятся, человек распадается, ничего твердого, никаких оснований – ощущение эпохи

 

в этой изломанности – глубокий реализм осознания моего одиночества и неприкаянности

художник даже не заканчивает рисунков, не дает часто никакого цветового наполнения, его метод – быстрые, яркие точки, словно цвет не успевает за линией, не может усмирить этого отчаяния

 

я замыкаюсь, все реже высказываю собственно свои интуиции и идеи – лучше комментировать чужие, отмечая в них находки, противоречия, усваивая их; чем дальше, тем во мне глубже способность изучать и постигать, и это новые состояния и проекции сознания: я начинаю понимать всех, и мое я – это сумма возможных состояний

в том числе и святость, до которой я не могу дойти, и безумие, которое, как пес, сторожит меня в стороне, и инстинкт, который я не считаю постыдным, но с иронией весело созерцаю его содрогания в себе (и я совершенно не заинтересован не только в убеждении кого-либо, но и в простой передаче своих идей)

только принимая все состояния, касаясь всех бездн, я могу по-настоящему развиваться, проходя новые и новые идеи, события внутренней жизни, фазы, круги, глубины, интуиции, я осваиваю себя – и я верю, что это сложное постижение происходит никак не во имя грядущей черной пустоты

ведь указанное отчаяние – это единственная причина сознания

Становление исключает возможность абсолютной завершенности, как исключает оно и цель

опровержение пессимизма весьма просто: он поражает нас плоскостью, или пошлостью, которая, тут, очень удивляет в таком оригинальном и остром мыслителе; ну, в самом деле, какого черта, зачем копаться в восторгах!

отчаяние и восторг, любовь и надежда, падение и взлет обладают своими плюсами и неизбежны в жизни человека, которая ни хороша, ни плоха – а это моя жизнь и я ее принимаю без всяких оценок (просто, у меня нет иного выхода)

Коль скоро порок несет с собой страдание и является единственной формой славы, ради которой стоит стараться, порочный человек неизбежно «должен» быть глубже большинства людей…

 

ошибка: уродство, порок – издержки плоского развития, как и религиозный фанатизм, национализм, сектантство и пр., потому что поэт несет в себе осознанные пороки своей натуры, реализует и преодолевает их, не выставляя напоказ и не объявляя глубиной

ибо он знает настоящие глубины

а романтик живет мучительно, образ самоубийства, крушения, поражения – в каждом отрывке

Человек всегда погибает из-за того «я», которое он взваливает на свои плечи: носить какое-либо имя означает отстаивать конкретный способ крушения

впечатление, что все герои Шиле терпят крушение, и надолго остаются в памяти его изломанные, худосочные фигуры, выхваченные из небытия стремительным карандашом гениального рисовальщика

 

и девушки – закрывающие лица и открывающие гениталии — ожидающие, в совершенной безнадежности, невыносима судьба и время мучительно…

полное раскрытие и никаких эмоций, предвидение грядущей полной расхристанности и вседозволенности, за которыми – тупик, отчаяние

словно он решил показать женщину как она есть – без всех ее ухищрений, без всей этой показной красоты – тело, плоть, бесконечные рисунки бледных, будто истощенных тел…

Нас прельщают лишь те мыслители, которые на всех парусах неслись навстречу своей гибели, чтобы придать смысл своей жизни.

тем не менее, он попытался объяснить смысл своего творчества, и, думаю, во многом это подошло бы и Эгону Шиле

Моя миссия состоит в том, чтобы пробуждать людей от их вековечного сна, пробуждать, однако, с сознанием, что я совершаю преступление и что гораздо лучше было бы оставить их такими, какие они есть, поскольку, когда они пробуждаются, мне нечего им предложить. Реальным, таким образом, оказывается лишь страдание.

Каждая из написанных мною вещей является победой над унынием. У моих книг много недостатков, но они не сфабрикованы, они написаны под воздействием свежих импульсов: вместо того чтобы дать кому-нибудь пощечину, я просто пишу что-нибудь очень резкое. Так что мои творения являются не литературой, а фрагментами терапевтических действий — моей местью. Мои книги — это фразы, написанные для меня или против кого-нибудь, чтобы не действовать. Они представляют собой несостоявшиеся действия. Явление достаточно распространенное, но в моем случае систематическое.


1. Э. Сиоран, сб., с.33

4 марта 2021

Показать статьи на
схожую тему: